Но она уже полностью была поглощена этими импульсами, запущенными его рукми и губами в её теле.
Он навис над ней, наклоняясь всё ниже и заставляя выгибаться в спине, почти касаясь лопатками столешницы.
– Ты голодная?
Гермиона моргнула. Вопрос застал её врасплох. Это его «голодная» сочилось патокой, приторно сладким сиропом, и определённо несло в себе много смысла. Горячего, резкого, категоричного.
– Н-нет, – пролетала Гермиона, совершенно сбитая с толку.
Всё шло не по плану, и организованной гриффиндорке это должно было не нравится.
Но он смотрел – так пристально. Дышал и трогал. И весь мир, этот двадцать первый этаж, панорама спящего Лондона – всё отходило на второй план.
– Тогда ранний завтрак откладывается, – хрипло выдохнул парень ей в ключицу.
Он тоже терял контроль рядом с ней. Скорее всего, у него не было мысли приводить её сюда. Поначалу. Не после их поцелуя.
Но он, похоже, распалялся от их странной близости едва ли не быстрее, чем сама девушка.
Малфой напугал её резкостью своих движений. Вжик молнии, и тонкие пальцы сжали пояс джинсов, зацепляя, дёргая вниз. Девушка откинулась назад, успев подставить ладони, чувствуя холодок, пробежавший по открытой, обнажённой коже.
«Голодная».
Слово снова пронеслось, обжигая. Ей захотелось сжать бёдра, потереть друг об друга. Но он уже был там, между её разведённых ног. И нежная кожа внутренней стороны бедер терлась о ставшую такой грубой ткань джинсов и его бока.
Рот парня снова оказался у ключицы, влажный язык прошёлся по коже, обтягивающей тонкую косточку. А затем он неожиданно прикусил ее, заставив девушку вскрикнуть.
Мафлой безапелляционно рванул вверх тонкий свитер, и Гермионе показалось, что она услышала треск ткани. Потом лифчик – быстро, ловко. С таким изяществом, грацией и опытом, что ей почти стало больно – как же много он практиковался?
Но эти мысли вымело у неё из головы, потому что он продолжил касаться, тереться, целовать.
– Ты боишься меня, Грейнджер?
Он спросил вдруг, разбивая идиллию. Зачем он спросил? Неужели это было важно сейчас? Именно сейчас. И вот этот вопрос должен был всё разбить. Заставить её оттолкнуть его, соскользнуть со стойки и поправить одежду.
Но он отстранился всего лишь чуть-чуть, чтобы смотреть в глаза. Так пристально, будто на дне её зрачков мог найти ответ не только на этот, но и на все остальные вопросы. Свои. Ее. Их.
И он всё ещё был слишком близко.
Что она должна была ему ответить?
Что она давно уже боялась не столько его, сколько за него?
Что не хотела бы, чтобы он оказался в Азкабане?
– Я не боюсь тебя.
Ей не нужно было слишком долго думать над ответом на самом деле.
– Тогда почему ты всё-таки выскочила из-под кровати, как перепуганная выдра?
Гермиона вздрогнула.
Ах да.
Было ещё и это, эгоистичное: ей не хотелось, чтобы его забирали именно у нее. Хотелось оставить его себе.
И было бы так больно видеть потом в зеркале каждый день на протяжении долгого времени розовые осколки в свои глазах, от которых так тяжело избавиться.
Она не хотела разочаровываться. Как и все, господибоже, влюблённые девчонки она всё рисовала и рисовала поверх его настоящего идеальную картинку, придумывала новый образ. Придумывала его. Но он настоящий всё равно проступал через тонкие линии, и все её образы горели и осыпались пеплом к ногам – его реального.
И реальный Малфой смеялся, щурился, кусал её, раздевал и был таким горячим, что и она сама, казалась, могла вспыхнуть и осыпаться пеплом.
Но уже не было времени думать, горение началось, его рот, губы, зубы терзали сосок, заставляя выгибаться навстречу, предательски млеть, раздвигать шире ноги, чтобы он мог оказаться ещё ближе.
Девушка хотела бы тоже раздеть его. Чтобы видеть больше, прикасаться. Избавиться хотя бы от одного из многочисленных слоёв и масок, за которыми он прятался.
Она потянулась, ухватилась за край футболки парня, рванула верх, и тут же устремила на него взгляд.
Проверить реакцию.
Блондин улыбался. Зловеще. Многообещающе.
Ты действительно хочешь забираться глубже?
Видеть и чувствовать больше?
Он снял её сам.
Но на этом всё.
А потом этот взгляд. Горячий, обещающий, бешеный. И разбросанные по её шее, ключицам, груди – яростные поцелуи-укусы.
– Мне нужно...в тебя... Прямо сейчас.
Всё такой же, требовательный, эгоистичный. Но сейчас он не сопротивлялся. Будто бы принял то, что он здесь, с ней. С маглорожденной. С грязнокровкой. Ловит ее стоны и дыхание.
Вот так просто. Она нужна ему сейчас. А он нужен ей. И они снова не будут ничего обсуждать. Потому что это невозможно. Просто в какой-то момент станет больно.