— Зачем это Малфою? – резко перебил Крам. – Ты думала об этом? Он же должен быть только рад случившемуся. Я не верю, что он изменился. Его отца посадили, а вы выступили в суде в защиту его и его матери. Я читал «Пророк». И всё равно, Гермиона – это же Малфой. Ты знаешь его гораздо дольше, чем я. Уж кто-кто, а ты не должна питать иллюзий на его счёт.
– Я и не питаю, — Гермиона отчаянно закусила нижнюю губу. Этого болезненного ощущения ей показалось недостаточно. Ей захотелось куснуть себя за палец, чтобы хоть немного прийти в себя, отрезвиться и поговорить с ним так, чтобы он понял. Но какого чёрта она могла бы ему объяснить, если даже себе не могла?
– Гарри и Рон знают? — глухо уточнил Виктор, опустив глаза на свои ботинки.
– Нет, нет, что ты! Они не знают, — тут же подхватила Гермиона. – И я бы хотела…
– Я понял тебя, я не скажу им.
– Но… это не потому, что… Господи, Виктор, я… не выбирала это. Оно просто случилось. Я как-то…
Девушка вскинула руки в защитном жесте.
Она сама не понимала, почему оправдывается перед ним. Может быть, таким образом она пыталась оправдаться перед самой собой. Или это было чем-то вроде репетиции разговора с Гарри и Роном, которого, возможно, никогда и не случится.
Наверное, было бы хорошо, чтобы никогда не случилось.
– Не хочу, чтобы он причинил тебе боль. Но ведь он это сделает, ты же понимаешь? Я не знаю, что им движет, но все поступки Малфоя обычно объяснялись выгодой. Он эгоист, как и все Пожиратели.
– Я вижу в нём что-то, чего он не хотел бы показывать. Мне кажется, что он и правда меняется.
– Я знаю, что влюблённые девочки хотят видеть в парнях то, чего нет, – выдохнул Виктор, всё-таки на миг теряя терпение, но затем взял себя в руки и понизил голос, слегка оглядываясь. Улица была пустынна. – Я сам, к сожалению, бывало, эксплуатировал образ плохого парня, чтобы нравиться девушкам. Но пойми, образ плохого парня излишне романтизирован. Замени его на «плохой человек, дрянной мужчина, ублюдок» — и всё станет ясно. Это его гнилая суть, и её не изменишь, присыпав золотой пылью.
– Знаю, но…
– Волан-де-Морту ты тоже дала бы второй шанс?
Это был удар под дых.
– Боже, не сравнивай их!
– Ну если бы вдруг вас столкнуть достаточно близко, ты бы узнала, что у него было тяжёлое детство в приюте, с ним жестоко обращались, что он стал тем, кем стал, потому что его к этому… вынудили обстоятельства.
– Но ведь это был только его выбор, — отчаянно воскликнула Гермиона.
– Правда? – в глазах Виктора зажглось торжество, и гриффиндорка поняла, что сама загоняет себя в ловушку. В этом споре ей не выиграть. – Малфой тоже выбрал принять метку.
– Если бы он этого не сделал, его родители…
– А как ты думаешь, на что он готов ради тебя? Стал бы он чем-то жертвовать ради того, чтобы продолжать… развлекаться с тобой? – Виктор, видимо, понял, что это прозвучало слишком грубо, смуглая кожа щёк подернулась легким румянцем, но он продолжил стоять на своём.
– Не думаю, что это развлечение. На самом деле, я не уверена, что он сам понимает, что это. Чёрт, Виктор, пожалуйста, не заставляй меня… Я разберусь со всем сама. Я правда справлюсь. И потом однажды ты сможешь с полным правом мне сказать: «Я же тебе говорил». Но сейчас давай это оставим, пожалуйста.
Парень долго смотрел на неё, а затем устало вздохнул:
– Хорошо, я запомню твои слова насчёт «я же говорил»… Пойдём, я провожу тебя, ветер поднимается. Если только ты не хочешь вернуться в «Три Мётлы».
Гермиона отчаянно замотала головой, хлестнув растрепанными волосами по щекам. И Виктор, как когда-то давно, в прошлой жизни, поднял её воротник, поправляя так, чтобы ветер не пробирался к её шее.
В этом простом жесте было столько щемящей нежности, что девушка едва не разревелась. Ну почему, чёрт возьми, почему бы не влюбиться в него? Это ведь так просто.
…
Отпустить её.
Он точно знал, как поступить правильно. Не с точки зрения выверенной, максимально прагматичной стратегии. Чего-то выгодного для себя. А правильного – в плане... той самой грёбанной морали, за которую она так держалась. Будто плыла на обломке корабля посреди океана. Шансов мало, но всё равно цепляется. И его этим заразила. Своей правильностью.
Он снова поддался этой слабости. Пошёл на поводу у собственного эгоизма. Желания ещё раз послушать её стоны. Снова почувствовать, как она дрожит в его руках от оргазма. Грейнджер становится такой миленькой, когда кончает. Раскрасневшаяся, растрёпанная, с горящими глазами, в сотый раз облизывающая губы – коротким, быстрым мазком, не кокетливым, машинальным движением, оттого таким настоящим и пробирающим его до костей.