Но, похоже… всё получилось. Пока что его и её воля побеждали духа, впервые подавшего голос.
На месяц их ждет тишина. Подселенец загнан в самую глубь, его голос — лишь отдалённый шёпот, его ярость — скована.
Это не победа. Ежемесячное перемирие, купленное ценой невероятных душевных сил. И оба они знают, что если воля Драко дрогнет, или если Гермиона ошибётся в ритуале, дух вырвется с новой силой. Их связь — уже не просто связь двух людей. Это симбиоз тюремщика и смотрителя в одной камере, чья судьба зависит от прочности ежемесячно возобновляемых уз.
Ритуал вытянул из Драко всё — душу, волю, ярость. Он шёл, опираясь на Гермиону, его шаги были неуверенными, а взгляд потухшим. Воздух вокруг них всё ещё пах озоном и пеплом сожжённых трав.
Они вошли в гостиную Башни Старост. У камина сидел Пьюси. Он поднял глаза от книги, и его худощавое лицо исказилось гримасой неодобрения.
– Малфой, что ты тут делаешь? Грейнжер, правила запрещают приводить сюда... гостей, — его взгляд скользнул по Гермионе, выражая больше презрения, чем удивления.
Голос Драко был глухим от усталости.
– Она не гость. Лабораторный ассистент… Иди проверь, Пьюси, у тебя, кажется, горшок с зельем убежал.
Он попытался пройти, но Пьюси встал, преградив путь.
– Не думаю, что...
Драко останавливается. Он не злится. Опустошен. Смотрит на однокурсника, и в его глазах нет привычного высокомерия, только ледяная, безразличная ясность.
– Пьюси. Иди на хуй, — Он говорит это тихо, почти без интонации. — Если твоя жалкая жизнь так скучна, что ты решил строить из себя сторожа, иди и сторожи свой грязный носок. Не мешай мне.
Ошеломлённый не грубостью, а тотальным, всепоглощающим безразличием в его голосе, слизеринец отступил.
Драко, не удостоив его больше взглядом, потянул Гермиону за собой в её комнату.
Дверь захлопнулась. Он отшатнулся от неё, сделал несколько шагов и рухнул в кресло, как подкошенный. Его голова откинулась на спинку, глаза закрылись. Он был бледен, как смерть, и дрожал мелкой дрожью, будто его внутренности были вывернуты наизнанку.
Гермиона видела человека, до предела истощённого борьбой с демоном внутри. Внезапно что-то легонько толкнуло её к нему.
Не похоть, нечто иное — яростная, почти отчаянная жажда восстановить его. Вернуть ему силу, которую он потратил на их общее теперь выживание.
Девушка подошла и опустилась перед ним на колени. Её пальцы дрожали, когда она расстёгивала его пояс.
Он открыл глаза. В них не было вопроса. Только усталая, всё понимающая тьма.
— Гермиона... — его голос был хриплым шёпотом.
— Молчи, — повторила она его же слова, сказанные им в классе ЗОТИ. — Просто заткнись, Малфой.
Она взяла его в рот. Ещё не возбужденный. Но очень быстро реагирующий на её прикосновения. Наливающийся кровью.
Это был её первый раз. Она была неумелой, не знала ни ритма, ни глубины. Её зубы иногда задевали его, движения были порывистыми, почти яростными. Сырая, пылкая отдача. Гриффиндорка водила губами по его плоти, словно пытаясь вдохнуть в него жизнь, вернуть тепло в его ледяную кожу. Её руки впивались в его бёдра, не давая ему отстраниться, утверждая своё право быть здесь, сейчас, в этот момент его абсолютной слабости.
Малфой не помогал ей. Он полулежал, запрокинув голову, и смотрел в потолок, его грудь тяжело вздымалась. Тихий, сдавленный стон вырвался из его горла, когда она инстинктивно нашла верный ритм. Его пальцы впились в подлокотники кресла, костяшки побелели.
Не столько наслаждение, сколько исцеление. Акт, в котором она, такая неумелая и страстная, отдавала ему всю свою волю, а он, обессиленный, принимал её как единственное доказательство того, что он ещё жив.
Когда он кончил, её имя на его устах прозвучало не как стон наслаждения, а как выдох — горький, полный боли и благодарности. Он расслабился, полностью опустошённый, дрожь в его теле, наконец, утихла.
Гриффиндорка отстранилась, вытирая губы тыльной стороной ладони. Никто не говорил ни слова. Она прижалась щекой к его колену, закрыв глаза. Её неумелый, пылкий поступок был их новым, безмолвным договором. Не о любви. О том, что в самой гуще тьмы они будут цепляться за любое живое тепло, каким бы грубым оно ни было.
…
— Драко, пожалуйста, дай мне ладонь, — мягко попросила девушка.
Они стояли у перил на астрономической башне, стирая старые воспоминания и создавая новые. Это она решила, что всеё должно произойти тут.
— Что ты придумала, Грейнджер? — хмыкнул он, протягивая ей руку.
— Не эту, — с нажимом и значением произнесла Гермиона, пристально глядя ему в глаза.