В глазах Драко блеснуло понимание. Он прищурился.
— Чего ты хочешь, Грейнджер?
— Пожалуйста. Ты мне доверяешь? — она почувствовала, что её голос слегка охрип.
— Нет, — быстрый, честный и хлёсткий ответ. – Но когда ты так просишь, – он всё-таки протягивает руку и без просьбы закатывает рукав.
Гермиона вздрагивает, когда пустые глазницы черепа равнодушно пялятся на неё.
«Вот он, момент истины», — она так сильно не нервничала ни на одном из экзаменов.
Если ничего не получится, он не разочаруется.
Он ведь ничего и не ждёт.
Это больше её ожидания, чем его.
Она занесла выданный ей на прощание Шимоном Халфи бутылёк над кожей слизеринца и поняла, что задержала дыхание.
Малфой тоже был внимателен и серьёзен, но от него исходило скорее любопытство. Пробка уже была выдернута. Гермиона приблизила склянку и резко, пока не передумала, перевернула, жидкость хлынула вниз тонким ручейком.
Едва соприкоснувшись с кожей, она зашипела и смешалась с краской, превращаясь в какую-то коричнево-зелёную болотную жижу. Гермиона боялась, что придётся равномерно распределять её по метке, чтобы удалить все следы, но жидкость расползлась сама, захватывая поверхность уродливого рисунка, как союзные войска вражескую армию. Поглощая, вытесняя, уничтожая.
Рука Драко дёрнулась.
Она думала, надо ли держать её.
Слизеринец скривился.
Она знала, что ничего хорошего он не испытывает. Должно быть, его руку сперва обдало кипятком, а потом ощущения – будто сунул её в коробку со льдом.
И снова. Она не знала, сколько раз так произойдёт. Всё зависит от того, насколько сильно метка въелась в его кожу. В его душу.
А затем… капли грязи закапали на каменный пол, с шипением впитываясь. Он перевёл на неё взгляд. В его глазах бушевал шторм.
Метки больше не было.
Глава сорок первая
– Раньше в моде были парочки отличница и хулиган, а сейчас – отличница и парень с психическим расстройством.
– Это мы ввели в моду, – в тон ему отвечает Гермиона.
Пять лет.
С тех пор, как Хогвартс остался позади, прошло пять лет. Годы жизни в стильной, минималистичной квартире Драко в самом сердце магловского Лондона, где из окон открывался вид на огни города, а не на мрачные озера Шотландии. Пять лет ежемесячных ритуалов, которые стали для них такой же привычной рутиной, как оплата счетов или поход в магазин. Рутиной, которая каждый раз оставляла после себя тонкую, невидимую трещину усталости.
Драко шутит, что у него, как и у Гермионы есть свой цикл.
– Хочешь сравнить активность духа с месячными?
– А я веду себя как капризная истекающая кровью девчонка?
– Гораздо хуже.
Их очередная годовщина. Не свадьбы — того дня, когда они впервые признались, что эта война на двоих — это всё, что у них есть.
Воздух в квартире был густым и тяжёлым, пахнул хорошо прожаренным стейком и красным вином, которое кружило головы с первого глотка. Гермионе – так точно. Драко оставался невозмутимым, как всегда.
Они не говорили о ритуале, прошедшем три дня назад. Не говорили о работе. Они смотрели друг на друга через стол, и года выверенной совместной жизни витали между ними невидимым, напряжённым полем.
— Доволен годовщиной, Малфой? — её голос был немного хриплым от вина, в углах губ играла вызовом улыбка.
Он отпил из бокала, его серебряные глаза в полумраке светились, как у хищника.
— Пока — лишь прелюдия, Грейнджер.
Он встал, протянул ей руку. Нежно. Но в его взгляде было приказание. Она приняла его руку, и он повёл её не в спальню, а в гостиную, к огромному панорамному окну, за которым пылал огнями ночной Лондон.
Он прижал её к холодному стеклу спиной. Город был у её ног, а он — перед ней.
— Никаких заклинаний сегодня, — прошептал он ей в губы, его дыхание было горячим и пьяным. — Только ты и я.
Его поцелуй был не нежным, а яростным, требовательным. Это был поцелуй-битва, поцелуй-напоминание. Его руки грубо скользнули под её платье, разрывая тонкий шёлк. В ответ она впилась ногтями в его спину.
Парень бросил её на ковёр перед камином, голую, белье она не надела, а платье было разорвано. Его ладони зафиксировали её бёдра, его движения были резкими, почти яростными, входя в неё с одним глухим, решительным толчком, от которого она вскрикнула — не от боли, а от шока и облегчения. Безжалостный, жёсткий ритм, от которого, казалось, дребезжали стёкла в окнах. Каждый толчок был словно попыткой выбить из них обоих демонов, стресс, усталость и память о том, что он никогда не будет по-настоящему свободен.
— Скажи, чья ты, — его голос был хриплым шёпотом в шею, его тело, облитое потом, прижимало её к полу.