— Твоя! — выдохнула она, её пальцы впились в его волосы. — Бог ты мой, Драко, твоя!
И тогда его рука скользнула к её горлу.
Не чтобы причинить боль. Чтобы ощутить. Его ладонь легла на её шею, просто касаясь, чувствуя бешеную пульсацию крови под тонкой кожей. Её глаза расширились на мгновение, в них вспыхнула искра страха, тут же погашенная волной абсолютного, слепого доверия.
— Доверяешь мне? — его вопрос озвучил последнюю грань, за которую они переступали.
— Всегда, — прошептала она, закрывая глаза.
Его пальцы слегка сжались. Не перекрывая дыхание. Просто — давление. Ощущение хрупкости, её жизни — в его руке. Его власти — и её добровольной капитуляции перед ней. В этом жесте сконцентрировалась вся их история: его тёмная природа, её воля, их общая, испепеляющая связь.
И этого оказалось достаточно, чтобы сорвать их обоих с края. Тело Гермионы затряслось в немом крике, её ноги обвились вокруг него, прижимая в последней, отчаянной попытке слиться воедино, чтобы ничто — даже его личная тьма — не могло их разделить. Он с рычанием, похожим на стон, последовал за ней, его собственное тело содрогнулось в финальном спазме, а рука тут же разжалась, мягко легла на её щеку.
Драко и Гермиона лежали, тяжело дыша, их сердца отбивали одну и ту же бешеную дробь, рвались навстречу друг другу. Лондон за окном пылал, не подозревая о буре, только что утихшей в этой комнате.
Он скатился с неё, лёг на спину, проводя рукой по лицу.
— Чёрт, Грейнджер...
Она перевернулась на бок, её пальцы легли на его запястье, нащупывая бешеный пульс.
— Я здесь, — просто сказала она. — Я всегда здесь.
В тишине, под отблески городских огней, два ветерана одной странной войны, смотрели в потолок, понимая, что их любовь — это не цветок и не песня. Это поле боя, которое они предпочитают любым садам. И иногда, чтобы почувствовать себя живыми, им нужно снова и снова возвращаться на его самую опасную грань.
…
Ритуал, найденный Гермионой, работал. Без сбоев, чётко. Но он не изгнал духа. Он создал хрупкое равновесие. Подселенец был загнан вглубь, но не уничтожен. Он стал тенью, молчаливым сокамерником.
Иногда, пробуждаясь ночью, Гермиона заставала Драко стоящим у окна. Он не двигался, его серебряные глаза были пусты и неподвижны, а пальцы сжимали подоконник так, что трескалась краска. Она не звала его. Стояла и ждала, пока в его взгляде не появится осознанность, и парень, вздрогнув, не отшатывался от стекла, как от пропасти.
Малфой сомневался. Так часто проверял её. Точно ли уверена, что хочешь остаться?
– Я ведь сказала, что приняла тебя, а значит, смирилась и с ним.
– Я никогда не прекращу тебя спрашивать об этом, а он никогда не прекратит нас испытывать.
В первый раз… когда всё закончилось, он лежал на полу, обессиленный, его собственное лицо снова принадлежало ему. В ушах стояла оглушительная тишина.
А затем…
Не яростный рёв, каким он был во время ритуала, а тихий, чёткий шёпот. Исходил не извне – из самой глубины его черепа, будто кто-то шептал прямо в его мозг.
– Уютная клетка, Драко... Но я всё ещё здесь. Я всегда буду здесь.
Малфой отрешённо посмотрел на Гермиону, которая с облегчением наблюдала за ним. Гриффиндорка улыбнулась ему слабой, но полной надежды улыбкой.
Она не слышала. Она думала, что победила.
«Она не слышит меня, — прошептал голос, читая его мысли. — Только ты. Теперь мы по-настоящему близки. Наедине. Теперь я обрёл голос.».
Драко сглотнул ком в горле и кивнул девушке.
– Спасибо, Грейнджер, — хрипло выдавил он, и собственный голос прозвучал чужим.
Он не мог сказать ей, что её величайшее достижение стало началом его вечной пытки.
…
Пять лет с тех пор, как Гермиона Грейнджер вошла в его жизнь не как спасительница, а как соучастница его проклятия. Их связь не была понятной или здоровой. Она была необходимой, как воздух для утопающего.
Их квартира в магловском Лондоне была крепостью. Здесь не было портретов предков, которые смотрели бы с осуждением. Не было слуг, которые могли бы подслушать.
Только Поппи навещала иногда, таская вкусности и ворча, что они совсем исхудали. На попытки Грейнджер тайком подсунуть ей одежду шарахалась в ужасе. Драко лишь смеялся в ответ на недоумение эльфийки и крутил пальцем у виска. Со временем домовичка решила, что «молодая госпожа со странностями».
Нарцисса отнеслась на удивление… спокойно. Может, просто решила не повторять ошибок Люциуса и не лезть в жизнь сына.