Медсестра рассказала мне все это, и я улыбнулась. Интересно, что останется в моих мыслях в самом конце. К каким простым истинам я обращусь? Какие злые шутки я сыграю и над кем?
– Дженнифер.
Кто-то трясет меня. Медсестра.
– Дженнифер, время принять таблетки.
Нет, мне нужно позвонить в похоронный зал. Подготовить все к кремации. Ведь мне невыносима мысль о погребении в землю. Прах к праху – вот то, что нужно. Участок уже оплачен. Отец уже там. Любимый муж и отец. Все, что нужно, – сделать вторую гравировку на надгробии. Я могу заказать надпись на завтра и успеть на вечерний самолет. Назад к операциям, Джеймсу и детям.
– Дженнифер, ты в Чикаго. Ты дома.
Нет. Я в Филадельфии. В хосписе «Милосердие». С телом матери.
– Нет, Дженнифер. Твоя мать умерла давно. Много лет назад.
Это невозможно.
– Но это так. А теперь прими таблетки. Вот вода. Хорошо. Может, прогуляемся?
Она протягивает руку. Я беру. Изучаю. Когда я не могу заснуть, когда мне не по себе, я даю вещам имена. Пытаюсь запомнить то, что важно. И использую их правильные названия. Названия – очень полезная вещь.
Пробегаю пальцами по ладони. Это крючковидная кость. А это – гороховидная. Трехгранная, полулунная, ладьевидная, головчатая, трапециевидная. Пястные кости, проксимальные фаланги, дистальные фаланги. Сесамовидные кости.
– У тебя очень ласковые руки. Думаю, ты была хорошим врачом.
Может быть. Но необязательно хорошей дочерью. Когда ты говоришь, это случилось?
– Больше двадцати лет назад. Ты рассказывала мне.
Я скорбела?
– Не знаю. Меня тогда не было рядом. Наверное. Ты не из тех, по кому все сразу видно.
Я все еще держу ее за руку, перебирая пальцы. То, что важно. Истины, которых все придерживаются до самой смерти. «Эти штуки делают нашу жизнь такой, какая она есть, – частенько говорила я на своих лекциях, указывая на фаланги. – Отнеситесь к ним с надлежащим почтением. Без них мы – ничто. Без них мы едва ли люди».
Красавчик уходит через заднюю дверь в тот момент, когда Джеймс входит в главную. Двойственность. Вести охоту и быть равнодушной. Он так молод. Я ему выговаривала за плохо снятые швы.
– Но мы же видели, что функции пациента улучшились, после того как я восстановил поврежденный сустав. – Он спорил, почти хныча. Совсем не привлекательный сейчас, в этой ситуации. Совсем.
– Неуклюжесть неопытности, плохое настроение больного.
– За что вы так со мной? – спросил он.
– Потому что у меня не может быть любимчиков.
– Люди заметят?
– Это скомпрометирует меня и больницу.
– Если я так плох, зачем со мной возиться?
– Потому что ты не так уж и плох. Потому что ты красив.
Это долго не продлилось. Да и могло ли? И слухи пошли. Но я ни на секунду не пожалела. И все же это утрата. Потерять и скорбеть. И не мочь выплеснуть эту скорбь наружу. Тут слишком много одиночества.