Именно это напомнило мне, что мы постоянно приучаем себя к трагедии. Ведь происходящее с тобой, моя дорогая подруга, это настоящая трагедия.
Я эгоистична: больше думаю о себе, чем о тебе в этом случае. Ты пройдешь стадию осознания, и болезнь наладит свой режим. Но не я. Эти маленькие случаи напоминают мне, сколько обезболивающего мне понадобится. Как местная анестезия перед уколом большой иглой, всего, что я делаю, будет недостаточно, чтобы заглушить боль надвигающейся разлуки.
Конец моего брака не сравнится с концом нашей дружбы, если ее можно так назвать. Этого достаточно, чтобы хотеть сжечь все мосты и оставить тебя на другом берегу. Слишком много прощаний впереди. Сколько раз тебе приходилось переживать смерть Джеймса? Сколько раз мне придется попрощаться с тобой, чтобы вновь появиться в твоей жизни подобно воскресшему Христу. Да, лучше сжечь мост и не давать отстроить его заново, пока мое сердце не отказало совсем.
Я провожу сложную операцию на плечевом сплетении, ранение повредило нервные корешки. Пациент под общей анестезией. Его (ее?) лицо закрыто.
Дела идут не очень хорошо. Я пытаюсь восстановить нервы, используя части корешков, еще присоединенных к спинному мозгу, в качестве доноров для вырванных нервов. Но просчитываюсь и задеваю подключичную вену. Ужасающе много крови. Я сжимаю ее и зову сосудистого хирурга, но уже слишком поздно.
Я думаю о лицах родственников в комнате ожидания. Также я, к своему стыду, не могу не думать о юристах, о внутреннем расследовании в больнице, которое неизбежно последует. Об утомительной бумажной работе, что всегда сопровождает ошибки, мелкие и крупные.
А затем в комнате случается что-то вроде толчка землетрясения, и вот я уже не в операционной. Нет пациента под анестезией на столе. Вместо него я вытаращила глаза на кровать со сбитыми простынями в цветочек. Я все еще покрыта испариной, сердце отчаянно колотится, но на руках больше нет резиновых перчаток, они больше не держат острых инструментов. Большая кровать с дубовой рамой. Гардероб ей в тон. Пестрый восточный ковер. Ничего знакомого.
Я хочу обратно в операционную, к успокаивающим зеленым стенам, к стальным инструментам и их увеличенным отражениям в стальном ящике. Все на своем месте. Но это. Богато обставленная, нестерильная обстановка. Я чувствую себя не в своей тарелке. Я хочу вымыть руки, собраться, попробую еще раз. Закрываю глаза, но когда открываю их, я все еще в той же комнате.
А потом слышу голоса. С трудом я нахожу дверь в комнату. Я должна внимательно изучить каждый сантиметр каждой стены, пока не найду выход. За дверью длинный коридор, выкрашенный в темно-красный, завешенный фотографиями. А в конце коридора спуск. Приятный мягкий материал под моими ногами покрывает полированное дерево, на нем узор из переплетенных синих и зеленых цветов.
Я иду осторожно, глядя под ноги и держась за длинный гладкий кусок дерева. Спускаюсь и считаю. Двадцать раз я вытягиваю правую ногу, ставя ее на поверхность ниже предыдущей. Двадцать раз я подтягиваю левую ногу, пока она не встанет рядом с правой. И чем ближе я подхожу, тем громче становятся голоса. Смех. Я слышу свое имя. Буду действовать осторожно.
Их двое, мужчина и женщина, сидят на диване в гостиной. У женщины волосы по плечи, очевидно осветленные. Это ей не идет. Она крупная. Джинсы слишком тесные, чтобы в них было удобно, я вижу, как верхняя пуговица врезается в ее живот.
Мужчина встает, когда замечает меня. Он старше. Старик. Раскрывает объятия.
– Дженни! – И не дожидаясь ответа, его руки обвиваются вокруг меня. От него хорошо пахнет. Клетчатая рубашка мягко касается моей щеки, но его борода колется. Белоснежно-седые волосы с проплешиной на макушке. Пепельная, не седая борода. Выглядит грязной по сравнению с волосами, это несколько портит впечатление.
– Разве ты не рада увидеться со своим старым другом Питером? – спрашивает блондинка.
– Ах да, – говорю я и улыбаюсь. – Питер. Как дела? – Я добавляю в голос тепла. Даже беру его руку, переступив через себя. Нужно быть хитрой. Нужно подыграть.
– Неплохо. Наслаждаюсь солнышком. Ты же знаешь, я никогда не любил чикагскую зиму. Хотя эта, кажется, уже закончилась. Сюда, садись, садись. Вот сюда. – Он пододвигает бежевое кресло, и я тону в его мягкости. – Он снова берет меня за руку. Сколько же времени прошло, Джен.
– А сколько? – спрашивает блондинка. Она не дожидается ответа. – У тебя, наверное, уши горят! Он только и говорил что о тебе!
Она улыбается. Он улыбается. Я тоже улыбаюсь.
– Да, так оно и есть. И в самом деле.
Становится тихо и довольно неловко. А потом мужчина снова заговаривает, уже не так сердечно, но более вежливо.