– Наверное, тебе очень страшно, – говорит девушка.
Юноша ухмыляется:
– Ты крепкая старая птица. Ты положишь эту болезнь на лопатки и сломаешь ей руки, прежде чем она до тебя доберется.
– Кажется, вы не удивлены.
– Нет, – говорит Фиона.
– Вы заметили?
– Было сложно не заметить! – откликается юноша.
– Тсс. На самом деле именно поэтому мы сюда сегодня и приехали, мам.
– Мы не только не удивлены, на самом деле все уже так плохо, что пора кое-что изменить. Продать дом. Переехать в более… подходящее по условиям место.
– Как это, продать дом? Это мой дом. Он всегда будет моим. Когда я вошла сюда двадцать девять лет назад, беременная тобой, между прочим, я сказала, что наконец нашла место, где я смогу умереть. И только из-за каких-то дурацких ключей…
– Дело не в ключах, мам. А в возбуждении. Хождении. Невозможности пользоваться ванной, справляться с гигиеной. В отказе от приема лекарств. Это слишком много для Магдалены.
– Какой еще Магдалены?
– Магдалена. Вот она. Ты даже не помнишь женщину, что живет с тобой. Что заботится о тебе. Чудесно заботится. Ты даже не помнишь, что папа умер.
– Ваш отец не умер! Он просто на работе. Он будет дома – который сейчас час? – очень скоро.
Мальчик поворачивается к девочке.
– Какой в этом смысл? Давай просто сделаем, как собирались. У нас есть все документы. Это правильный поступок. Я знаю. Мы все испытали. Даже ты здесь жила, чтоб помочь Магдалене. Безумная была идея.
Девушка медленно кивает.
– Мы могли нанять квалифицированную медсестру. Использовать замки на дверях. Но это так ее расстраивает, вреда больше, чем пользы. И ей так быстро становится хуже. Это просто небезопасно – держать ее тут, а не под пристальным присмотром.
Девушка не отвечает. Блондинка вдруг вскакивает и выходит из комнаты. Ни девушка, ни парень этого, кажется, не заметили.
Я не понимаю его слов, поэтому сосредотачиваюсь на выражении лица. Он друг или враг? Думаю, что друг, но я не уверена. Мне сложно. Есть что-то враждебное в его глазах, напряженность в плечах, это может быть знаком старых ран, старых подозрений.
Я сижу за столом с двумя молодыми людьми. Они встают. Девушка куда-то отошла. Потом вернулась.
– Мам, надеюсь, ты нас простишь. – В ее глазах стоят слезы.
– Фиона, она даже не вспомнит. Разговор был бесполезен. Я же говорил.
Она надевает свитер, вытирает глаза.
– И Магдалена. Она была с нами все эти восемь месяцев. Это сложно.
Он пожимает плечами:
– Она – наемный работник. Это были деловые отношения. Услуга за услугу.
– Козел. Но я все равно рада, что мы пришли. Забавно, я никогда не знала, что она почувствовала, когда поняла, что происходит. Как она это вычислила. В этом всегда была загадка.
– Ну, она была не из тех, кто любит поговорить о чувствах.
– Да, но я почему-то чувствую… гордость.
Она садится на корточки рядом с моим креслом.
– Мам, я знаю, что ты меня уже не слышишь. Я знаю, что ты все это не вспомнишь. И все это очень грустно. Но были и моменты отсрочки. Это был один из них. Спасибо тебе за это. Что бы ни случилось, знай, что я люблю тебя.
Я слушаю ее тихий голос, обращая внимание на модуляции. Пытаюсь понять, кто же она. Эта райская птичка на моей кухне. Прекрасная девушка с лицом ангела, что наклонилась, чтобы поцеловать мои волосы.
Парень выглядит смущенно.
– Ты всегда была сентиментальной.
– А ты всегда был козлом. – Она его легонько пихает, пока они идут к двери.
– Конец эпохи. – Он сказал ей это, когда за ним закрылась дверь.
– Конец, – вторю я, и слова повисают в воздухе опустевшего теперь дома.
Два
Женщина без шеи опять кричит. Где-то слышится звук зуммера, а потом приглушенное шарканье тапочек на мягкой подошве по мягкому ковру за моей дверью.
Другие звуки доносятся из соседних палат на этаже. Крики зверей в клетках, слышащих, как один из их сородичей страдает. Некоторые из криков можно различить: «Помогите!» или «Сюда!», но большая их часть просто сплошной вопль, который то затихает, то нарастает с новой силой.
Это уже случалось раньше, этот переход с одного круга ада на другой. Сколько раз? Дни здесь превращались в месяцы. Когда я ощущала тепло солнца? Когда муха или комар садились мне на руку? Когда я в последний раз ходила в туалет так, чтобы никто вдруг не появлялся рядом? Никто не одергивал мою ночную рубашку. Никто не хватал меня так сильно, что, казалось, – останутся синяки.
Крики стали тише, но не прекратились, поэтому я встаю. Я могу это прекратить. Выписать что-нибудь. Может, один из бензодиазепинов. Может, нембутал. Что-нибудь, чтобы снять тревогу, чтобы остановить крики, доносящиеся теперь отовсюду. Прикажу сделать обход. С меня напитки! Все что угодно, чтобы не дать этому месту превратиться в настоящий бедлам. Но руки уже тянутся ко мне, совсем недружелюбно. Перерезают мне путь, пока я не решилась действовать.