– Выглядишь ты дерьмово. Но я представляю, что это лишь тень того, как ты себя чувствуешь.
– Ты всегда называл вещи своими именами. Его черты размыты при свете раннего утра. – Ты мог бы включить свет?
– Мне так больше нравится. – Он снова замолкает. Он вертит что-то в руках. Я подаюсь вперед. Какой-то медальон с гравировкой, на цепочке. Он почему-то важен. Я протягиваю руку ладонью вверх, в универсальном жесте, означающем «дай мне». Но он не обращает внимания.
– Ты забыла о нем. – Медальон висит на одном пальце, раскачиваясь взад-вперед – это может оказаться проблемой.
Я пытаюсь вспомнить. Здесь должна быть какая-то связь. Но она ускользает от меня. Я снова тянусь за ним, на этот раз хочу взять, а не просить. Но Джеймс отдергивает руку, отказывая мне. И вдруг он исчезает. Острое чувство утраты, смахиваю слезы с ресниц.
Люди здесь так быстро приходят и уходят.
Мы с Марком сидим в большой комнате. Он умоляет:
– Пожалуйста, мам. Ты знаешь, я бы не просил, если бы это не было важно.
Я пытаюсь понять. На нас смотрят люди. Сцена! Телевизор выключен, а им хочется драмы. А вот и драма, мы с Марком в главных ролях. Но я все еще не понимаю, о чем он говорит.
– Мам, это всего лишь до конца года. Пока мы не получим бонусы.
Его волосы давно не видели ножниц. Он еще женат? Была какая-то девушка. Что с ней случилось? Он выглядит ужасно молодым, все они ужасно молодые. Фиона еще младше, но она приглядывает за ним. Когда он на спор разбил бейсбольной битой окно гаража у Миллеров, именно Фиона постучала в их дверь и предложила стричь их газон в течение шести недель, чтобы расплатиться.
– Тебе не нужно было так поступать, – говорю я. – Нужно было взять на себя ответственность.
– Мам, оставайся тут, со мной.
– А вчера ты пришел домой пьяный. Я застала Фиону оттирающей рвоту с коврика в гостиной. Фиона присматривает за тобой.
– Да-да, как всегда, Фиона. Ты даже не представляешь, как меня это бесит.
– Что ты такого сделал, что даже младшая сестренка тебя не прикрывает?
– Мам, я клянусь, я обещаю тебе, что это последний раз. – Он начинает злиться. – У тебя все равно есть больше, чем тебе нужно. Рано или поздно это все равно будет принадлежать мне или Фионе. Можно же дать немного заранее?
Все больше людей останавливается поглазеть. Даже ветеран придвинул кресло. Развлечение! Голос Марка становится все выше в бессильном гневе.
– Ты можешь просто сказать Фионе, что ты согласна, и она даст мне деньги. Почему ты не хочешь пойти мне навстречу? В самый-самый последний раз.
Материнский инстинкт никогда не был силен во мне. Да и Марка было сложно любить. Помню, как я попробовала прижать его к себе, когда ему было года три-четыре, и он ударился на детской площадке, какими странно чужими показались мне его острые локти и коленки. Но он все еще мой мальчик.
– Мам? – Он внимательно на меня смотрит.
– Да.
– Ты это сделаешь?
– Что?
– Дашь мне денег?
– Так вот что тебе было нужно? Что же ты сразу не сказал? Да, конечно, дам. Дай я только возьму свою чековую книжку.
Я уже было пошла в свою палату за сумочкой, но Марк останавливает меня. Протягивает блокнот и ручку.
– Мам, у тебя больше нет книжки. За все отвечает Фиона. Тебе всего лишь нужно написать записку, что ты даешь мне взаймы. Всего лишь: я одолжу Марку пятьдесят тысяч. Нет, нужно дописать еще пару нулей вот здесь. Да, вот так. А теперь подпишись. Отлично! Чудесно! Ты об этом не пожалеешь, обещаю тебе! Я докажу, что умею делать все правильно.
На полпути к выходу из комнаты он спохватывается, возвращается и целует меня в щеку.
– Я люблю тебя, мам. Я знаю, что иногда веду себя как сукин сын, но я тебя люблю. И дело не в деньгах.
– Шоу окончено, – говорю я всем собравшимся вокруг, – идите в свои палаты. Кыш! – Они разбегаются как тараканы.