К моему удивлению, ей стало неуютно. И это было необычно. Она ответила спустя какое-то время.
– Ты веришь в то, что я на такое способна? – наконец спросила она.
– Это не ответ.
Еще одна пауза.
– Не думаю, что я отвечу. Кроме того, кто бы ни скопировал порнографию на тот компьютер, он нарушил закон. Я за это отвечать не собираюсь. – Она было улыбнулась. – Что ты делаешь?
– Достаю фотоаппарат.
– Зачем?
– Чтобы запечатлеть вот это выражение твоего лица.
– И опять-таки зачем?
– Оно необычное. Я такого раньше не видела. Вот так. Готово.
– Не уверена, что мне это нравится.
– Не уверена, что мне не плевать. А теперь, если ты не против, я вернусь к своей бумажной работе.
И я захлопнула дверь у нее перед носом – на это я еще никогда не решалась. Насколько я помню, мы это так и оставили. Мы никогда не возвращались к этому вопросу, как обычно и случалось. Но перемена была такой серьезной, что я напечатала фотографию и вложила ее в альбом. Обвинение против Аманды. И я бы добавила: Дженнифер ликует. На этот раз.
* * *
Дюбуффе. Горький. Раушенберг. Наши эклектичные взгляды на искусство поражали окружающих. Но мы с Джеймсом всегда понимали друг друга с полуслова. Мы смотрели на репродукцию или литографию и без слов сговаривались – она должна быть нашей.
Это была страсть, которая росла с нашим благосостоянием, стала навязчивой привычкой. И иногда нас настигала боль ломки. Так было со «Свадьбой» Шагала, которую мы увидели в парижской галерее. Любовь и смерть, любовь и религия. Наши любимые сюжеты. Мы говорили о ней годами, мне она даже снилась. Во сне я стала невестой в курином брюхе, меня манили мелодии, которые играл летающий дудочник, я скользила в восхитительном темно-синем и насыщенно-красном мире. Он был так далеко, но мы, как избалованные дети, тянули к нему руки.
* * *
Разумеется, Питер и Аманда пытались зачать дитя. Я считала, что ни одна яйцеклетка не сможет удержаться в столь неприступной утробе. Потому она во всем была непреклонна. «Упрямая старая карга», – сказали соседи на какой-то вечеринке. «Породистая сука», – отозвалась Аманда. Но не всегда. Нет. Она по-другому относилась к Фионе. Она всерьез воспринимала свою роль крестной. Пусть это и началось с шутки.
Фиона не была крещеной, мы, те еще безбожники, не собирались этого делать. Но в день, когда я принесла ее домой и Аманда с Питером пришли к нам с бутылкой шампанского, я объявила, что мне хотелось бы, чтобы Аманда стала крестной.
– Феей-крестной? – съязвил Питер.
Я опустила пальцы в бокал и брызнула немного шампанского на сморщенный красный лоб Фионы. Она проснулась, раздался жалкий всхлип.
Аманду застало врасплох такое развитие событий.
– А что, если мой дар обернется проклятием? – Она притворялась. – В шестнадцатый день рождения она уколет пальчик…
Мы рассмеялись.
– Нет, благослови ее по-настоящему, – настоял Джеймс.
– Что ж… – Аманда откашлялась. Напустила торжественности, к нашему удивлению. Она частенько была серьезной, а вот торжественной – никогда.
– Фиона Сара Уайт Макленнан. Ты унаследуешь множество сильных черт у обеих своих матерей. И у твоей матери по рождению, – она подняла бокал за меня, – и у крестной. Тут она выпила за себя. И что бы ни случилось, мы обе будем любить тебя и поддерживать. Ничто, кроме смерти, не сможет разлучить нас. Никогда не забывай об этом.
Ее очередь брызгать шампанским на Фиону.
И вот настает один из этих моментов. Сдвиг в восприятии, голова закружилась, пришло осознание. И тут я понимаю. Что переживает Фиона. Аманды уже нет. Я ускользаю. Каждый день – маленькая смерть. Фионе трех дней от роду сказали, что она никогда не будет одна, что она всегда будет помнить это. Чем не проклятие?
* * *
Рыжая женщина садится напротив меня. Она говорит, что знает меня. Ее лицо мне знакомо. Но не имя. Она произносит его, но оно ускользает.
– Как ты? – спрашивает она.
– Ну, я немногим говорю это, но моя память становится только хуже.
– Правда? Это ужасно.
– Да, и в самом деле.
– А мне вот интересно, что ты помнишь обо мне?
Я смотрю на нее. Понимаю, что я должна ее знать. Но тут что-то не так.
– Я Магдалена. Я сменила цвет волос. Мне так захотелось. Но это все еще я. – Она дергает себя за волосы. – Теперь ты вспоминаешь?
Я пытаюсь. Я пристально гляжу на ее лицо. У нее карие глаза. Она молодая. Или молодящаяся. Уже не детородного возраста, но и не такая старая, как я. Грустное лицо. Я качаю головой.
– Хорошо, – говорит она.
Это меня удивляет. Приятно. Большинство расстраиваются или злятся. Обижаются.