Я киваю. Не понимаю, но у меня не хватает терпения. Кому-то больно. Это состояние я могу узнать.
– Так как вы сегодня? – спрашивает женщина.
– Кажется, мы свернули с темы. С той, что имела значение, на социально приемлемую беседу ни о чем.
Вместо того чтобы оскорбиться моей грубости, женщина явно радуется.
– Вижу, что вы в хорошей форме. Рада этому.
– Так зачем вы здесь?
– Как я и сказала, у меня было что-то вроде паломничества. Думаю, вы бы сочли это его частью.
– В каком это смысле?
– Я ехала на кладбище.
– К кому-то из моих знакомых?
– Нет, вовсе нет. Мы с вами не связаны такими узами. Наши отношения более… профессиональные. – Она жестом просит еще кофе. – В основном, по крайней мере.
– Вы – мой врач?
– Нет-нет. Я из полиции. Следователь.
Она смотрит, как ее руки крепко сжимают чашку. Секунды проходят. Понимаю, что я скорее заинтересована, чем раздосадована или раздражена. Поэтому я жду.
Наконец она говорит, растягивая слова:
– У моей партнерши был Альцгеймер. Ранний. Она была гораздо моложе вас – ей было всего сорок пять.
Мне сложно уследить за ходом ее мыслей. Но я понимаю, что она чувствует, и киваю.
– Людям кажется, что Альцгеймер – это просто когда ты забываешь ключи. Или названия вещей. Но личность тоже меняется. Настроение скачет. Появляется враждебность и даже акты насилия. Даже у самого чуткого человека на свете. Ты теряешь человека, которого любил. И остаешься с его оболочкой. – Она замолкает на секунду. – Вы понимаете, о чем я?
Я киваю:
– Моя мать. Все ждут, что ты будешь их любить и дальше, когда их уже на самом деле нет. Полагается быть терпеливым. Это ждут не другие. Этого ожидаешь ты сам. А ты думаешь, скорее бы все это закончилось.
Она тянется и берет меня за запястье, нежно приподнимает мою руку. Это жест сочувствия, без малейшей силы. Мы обе какое-то время смотрим на наши руки, а потом она, столь же нежно, опускает мою ладонь мне на колени.
– Это разбило мне сердце. А сейчас каким-то образом ты его снова разбиваешь. – Еще одна пауза.
Затем она уходит, так же неожиданно, как пришла.
Темная ночь. Фигуры появляются и покачиваются в тенях, шевелясь вне моего поля зрения. Очень темная ночь, и мне нужно встать, двигаться, но меня держат, руки и ноги накрепко привязаны к кровати.
Я ухожу в себя. Я использую всю свою силу воли, чтобы оказаться где-то не здесь. В моей голове вертится колесо Фортуны, я затаила дыхание и жду, что же случится. Наслаждения и опасности, подстерегающие путешественника во времени.
Так я оказываюсь на пороге своего дома с младенцем, орущим от боли. Я тут же понимаю, когда и где я нахожусь. Я второй раз стала матерью. Мне сорок один, ей – месяц от роду. Она рыдает половину своей жизни. Каждый день с трех часов дня до полуночи. Колики. Необъяснимый плач маленького ребенка. Китайцы называют это «Сто дней плача», осталось пережить восемьдесят пять.
Педиатр говорит, это особо тяжелый случай. Рев атакует меня после долгого дня в операционной. Когда я прихожу домой, няня, Анна, протягивает мне ребенка и буквально выбегает из комнаты. Джеймс и Марк уже прячутся за закрытыми дверями.
Я делаю отметки в календаре, как я делала, когда родила первенца. Мы испробовали все новейшие лекарства и последние теории в медицине. Я исключила из своего рациона молоко и пшеницу, наливала ей в бутылочку чай из кошачьей мяты и имбиря, растворяла в грудном молоке таблетки от колик. Но все без толку, ничего не смягчало ее и наших страданий.
Чтобы сохранить семью, каждую ночь я кладу малышку на сиденье своей машины и еду. Останавливаюсь, чтобы заправиться, выпить чашку кофе, а когда я захожу в вечерний магазин или кафе с рыдающим свертком, все разговоры мигом стихают и меня проталкивают вперед очереди.
Сегодня все как всегда. Я беру термос с кофе, кладу ребенка в машину и выезжаю. Выбираю скоростные дороги, длинные тонкие ленты из бетона, что тянутся во все стороны, кроме востока, превращая Чикаго в огромного паука.
Я еду по Фуллертон-стрит, сворачиваю на север по Кеннеди, мимо Диверси, мимо Ирвин-парка, мимо развилки на Эден и к северу к О’Хара. Все это время девочка кричит, непонятно даже, когда она успевает вдыхать.
Шум. Шум. Иногда мы паркуемся у О’Хара и ходим там в толпе, двигаясь будто в своем пузыре, все остальные движутся своим путем, лишь чуть ускоряясь из-за нас.
Но этой ночью мы едем дальше на север, потом на северо-запад сквозь Арлингтон-Хайтс и Роллинг-Мидоуз и еще дальше, пока страна не кончится. Освобождающе уродливая плоскость ландшафта Иллинойса, к которой я толком и не смогла привыкнуть.