— Уже хочешь избавиться от меня?
— Нет. Вовсе нет.
— Я уезжаю в понедельник.
Он кивнул.
— Значит… скоро.
Это облегчение в его голосе? Или сожаление? Мой взгляд упал на рояль с его блестящей вишневой отделкой. Мне многого стоило вырваться на свободу. Мой дом. Мои брат и сестра. Мои родители. Мой парень. Но моя жизнь была бы несчастной, если бы я осталась в папином доме. Он, вероятно, больше всего на свете хотел бы, чтобы моя музыкальная карьера достигла своего пика в качестве учителя музыки, который каждое воскресенье выступал с его хором.
В нашей семье существовало негласное правило. За закрытыми дверями играйте то, что хотите. Слушайте то, что хотите. Будьте тем, кем хотите. Но на публике поддерживайте свой имидж.
Когда я решила, что рок-музыка и барабаны мне больше по душе, чем орган и евангелия, я запятнала его имидж. Я была дочерью-бунтаркой, а он — пастором, который не смог сдержать меня.
Мы были настоящей версией «Свободных» (прим. ред.: Свободные — это американский музыкальный художественный фильм 1984 года, режиссёра Герберта Росса. Сюжет: Рен МакКормак переезжает из мегаполиса в тихий провинциальный городок, в котором запрещены рок-музыка и танцы. Заручившись поддержкой своего приятеля и юной возлюбленной, герой решает изменить старомодные порядки, установленные преподобным отцом Муром, и заставить благочестивых горожан «тряхнуть стариной»).
Слушал ли папа вообще музыку «Хаш Нот»? Ему нравился рок-н-ролл. Его грузовик был настроен на классическую радиостанцию по радио.
Вот только не имело значения, что думал папа.
Важно было только то, что другие подумают о папе.
У меня было восемь миллионов подписчиков в Инстаграме, но папин имидж был под большим вниманием, чем мой.
Дверь позади нас открылась, и мы оба обернулись, чтобы увидеть, как Грэм идет по проходу.
— Привет, Грэм. — Папа встал, улыбнулся и пожал Грэму руку. — Как сегодня было на работе?
— Жарко. — Он усмехнулся. Его волосы были влажными на концах, и даже на расстоянии фута от меня я чувствовала запах свежего мыла. — А как у тебя дела?
— У меня все… хорошо. — Папины плечи опустились, и он повернулся, чтобы посмотреть на меня. — Я не буду вам мешать. Что касается песни, то она мне очень понравилась.
Ему понравилась «О, благодать». Я стиснула зубы. Услышит ли он меня когда-нибудь? Примет ли он меня когда-нибудь?
Не говоря ни слова, я встала и направилась к сцене, игнорируя все, что папа сказал Грэму перед тем, как покинуть святилище.
— Я чему-то помешал? — спросил Грэм, присаживаясь на скамью рядом со мной.
— Как обычно, — пробормотала я. — Он просто обеспокоен тем, что его прихожане могут обвинить его в греховных поступках дочери.
— Я не думаю, что дело в этом. Все изменилось.
— Изменилось? — Я фыркнула. — Ничего не изменилось. Этот человек не разговаривал со мной девять лет, если не считать поздравительных открыток по почте. Затем он хочет поговорить по душам, чтобы убедить меня сыграть одобренную им песню на похоронах моей бабушки. Не дай бог, я поставлю его в неловкое положение.
Если бы это не было одной из недвусмысленных просьб Нэн, бьюсь об заклад, папа не пригласил бы меня играть. Но он не пойдет против нее. Он будет следовать ее инструкциям слово в слово и терпеть все три минуты моего пения. Тогда ему останется только дождаться понедельника, когда я уеду.
— Он не стесняется тебя, Куинн.
— Не надо, — рявкнула я. — Не защищай его.
— Я не… — Грэм покачал головой. — Я всегда был на твоей стороне.
— Да?
Если он был на моей стороне, почему он отвез меня в аэропорт и оставил там?
В глубине души я уже знала ответ.
Грэм остался здесь, ожидая, когда я вернусь домой, потому что он никогда не верил, что я смогу осуществить свои мечты. Он остался, потому что думал, что я вернусь.
Он не верил в меня.
Как и мой отец.
— Мы можем просто сделать это? — Я положила руки на пианино, не дожидаясь его согласия, и заиграла первые ноты.
Песня была не так хороша, как вчера. В моем голосе зазвучали гневные нотки. Разочарование и нетерпение отразились на лице Грэма. Но мы добрались до конца песни, и не было никаких заиканий из-за текста или гармонизации.
— Достаточно хорошо. — Я встала и ушла со сцены.
Я выложу все это в субботу. Я ничего не буду скрывать, когда буду петь для Нэн. Но я больше не могла репетировать с Грэмом. Это было слишком… тяжело. Мне было больно находиться в окружении его аромата и чувствовать тепло, исходящее от его кожи. Все, чего я хотела, — это уткнуться в его объятия и затеряться в них. После каждой ссоры с папой я находила утешение в Грэме.