— Я собираюсь вымыть посуду, а потом принять душ. — Вонь после долгого дня была невыносимой.
— Хорошо. — Он остался сидеть на своем стуле, его взгляд скользнул по двору, что заставило меня остановиться. Колин был ребенком, который обычно убегал играть, как только его отпускали из-за обеденного стола. Он прикусил нижнюю губу и уставился в пустоту.
— Как ты, приятель? У тебя что-то на уме?
— Симона спросила меня сегодня, кто моя мама.
Мой желудок сжался. Голова закружилась, и я изо всех сил старался дышать ровно. Разговор о Диане в компании моего сына вызвал у меня приступ паники.
— И что ты ответил?
— Я сказал ей, что у меня нет мамы. А она сказала, что у каждого есть мама. А я сказал ей, что знаю, что у каждого есть мама, и что я знаю, что у меня есть мама. Но у меня нет мамы, настоящей мамы.
— Ого. Притормози. — Его грудь тяжело вздымалась. — Сделай вдох.
Он повиновался.
— Как же так?
Это был не первый раз, когда Колин спрашивал меня о своей матери, но, похоже, впервые он смог понять ответ и разобраться в нем. Чтобы копнуть глубже. Он был слишком мал для других наших бесед и принял мое простое объяснение.
Все семьи разные.
На этот раз он хотел услышать всю историю целиком. Мой сын подрастал и хотел понять, почему он не такой, как все.
— Быть матерью — самая тяжелая работа в мире. — У меня пересохло в горле и голос стал хриплым.
Я практиковался. Думал о том, что сказать, когда настанет день, но сколько бы раз я ни прокручивал это в голове, это все равно был самый трудный разговор, который у меня когда-либо был с моим сыном.
А ведь мы только начали.
— Твоя мать была — и остается — умным человеком. И она была достаточно умна, чтобы понимать, что не справилась бы с ролью твоей мамы. Что тебе было бы лучше жить со мной.
Он обдумал мои слова, его лицо стало сосредоточенным.
— Она не хотела меня?
Ответ был утвердительным.
Как я мог сказать ему правду? Что его мать не хотела быть матерью?
Честно. Я пообещал себе, что, когда он спросит, я отвечу честно.
— Да, приятель. Она не хотела быть матерью. И это не имеет к тебе никакого отношения. Совсем никакого. В этом есть смысл?
Он пожал плечами.
— Но я хотел быть отцом. И мне чертовски повезло, что ты стал моим ребенком.
Колин молчал, не отрывая взгляда от своей тарелки и нескольких картофельных чипсов, которые он там оставил.
— Тебя это устраивает? Ты и я? Что нас только двое?
Он кивнул.
— Я люблю тебя, сынок. Знаю, что это несправедливо, когда у тебя есть только я, в то время как у других детей есть и мама, и папа.
— Как ты думаешь, ты когда-нибудь женишься?
Такого вопроса я не ожидал.
— Я… я не знаю. Может быть, когда-нибудь. А может и нет.
— А как же Куинн? Ты женишься на ней когда-нибудь?
— Нет. — Я протянул руку через стол и накрыл его ладонь своей. — Куинн — просто друг. Твой друг.
— Она тебе не нравится?
— Нравится. Но она живет в Сиэтле.
— И она знаменита. — Его глаза расширились, как будто известность Куинн означала, что она не из моей лиги.
Я усмехнулся.
— И она знаменита.
Колин глубоко вздохнул и тяжело опустился в кресло, в то время как колесики в его голове завертелись.
За последние несколько лет он стал таким большим, таким независимым. Мне не нужно было каждый вечер наполнять ему ванну. Он сам выбирал себе одежду и чистил зубы.
Он был предметом моей величайшей гордости. Этот мальчик — талантливый, добрый и забавный мальчик, — чувствовал себя сегодня потерянным, потому что у него не было матери.
— Когда люди спрашивают о твоей матери, трудно ли сказать им, что у тебя ее нет?
Он пожал плечами.
— Может быть.
— Что могло бы облегчить это?
— Я не знаю, — пробормотал он.
Было не очень-то весело быть непохожим на других ребенком. Ни в этом, ни в любом другом возрасте.
— Я знаю, что уже говорил тебе об этом раньше, но каждая семья индивидуальна. У кого-то есть мама и папа. У кого-то только мама. У кого-то только папа. У кого-то две мамы или два папы. Главное, что в семье есть любовь. У нас есть любовь. Ее очень много. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить, я рядом. Ты ведь знаешь это, правда?
— Да, папа.
— У тебя есть какие-нибудь вопросы о ней? — Я постараюсь ответить, хотя мне и не о чем было говорить.
Он кивнул и, высвободив руку, положил ее себе на колени.