Я не ухожу, так как до службы по отцу остался всего час. Я иду через кладбище к собору на другой стороне и сажусь ближе к передним рядам. Везде цветы и огромный портрет моего отца. Сидя здесь, я размышляю о Боге. Мой отец ходил на мессу каждое воскресенье, молился и верил, но при этом был одним из самых злых людей на земле. Не понимаю, как Бог мог впускать такого человека в церковь. Такой, как я, вообще не принадлежит этому месту и не должен находится здесь; я всегда жду, что в меня ударит молния, когда нахожусь в церкви. Я задаюсь вопросом, существует ли Бог, или церковь — это просто еще одна преступная организация в этом дерьмовом мире, где плохие поступки вознаграждаются больше, чем хорошие?
Мои сводные братья и сестры заполняют ряды передо мной со своими женами, мужьями и детьми, за ними следуют наши кузены, тети и дяди. Нил бросает на меня косой взгляд, потому что я знаю, что выгляжу отвратительно. На мне костюм, это все, что у меня есть из одежды, но волосы растрепанны больше, чем обычно, борода двухнедельной давности, я не мылся, и на завтрак у меня был скотч. Они все женаты, я единственный, кто живет одинокой жизнью, еще одно разочарование во мне — я так и не нашел хорошую ирландку, да и вообще любую женщину, чтобы жениться. Я женат на своей чертовой работе, таким образом я могу не волноваться за разбитое сердце.
Я оборачиваюсь и вижу, как церковь заполняется людьми позади меня. Мой отец был известным человеком и уважаемым преступником. Замечаю желтый зонтик в дверях, и мои глаза не могут оторваться, когда Шэннон заходит внутрь. Это как взгляд в прошлое, вижу Кэсси снова. Я поворачиваю голову вперед и пытаюсь сосредоточиться на прощании с худшим отцом в мире.
Мы стоим под дождем, кажется, целую вечность, пока гроб отца опускают в мокрую землю. В конце концов, когда мы умираем, это то, что нас ждет — холодная мокрая яма в земле. Я сглатываю комок в горле, осознавая, как одинока моя жизнь. Я знаю, что пора попытаться вписаться в эту семью. Мне нужно попытаться сделать этот дом своим. Мне нужно, чтобы они все поверили, что я хочу быть частью этой семьи, если я собираюсь провернуть свой план.
День заканчивается выпивкой, курением, танцами и пением в нашем местном пабе. Я позволяю скотчу заглушить эту новую боль в душе и присоединяюсь к празднованию. Даже если я никогда не любил его, он был моим отцом.
Я дома, и мне нужно остаться здесь. На какое-то время. Мне нужно вписаться в этот мир. Эти преступники отличаются от холодных, жестоких гангстеров Кейп-Флэтс. Это не животные, они — уважаемые члены общества. Общества, которое я планирую полностью разрушить.
Глава 42
Роуэн
«Я сплю с волками в своей голове и просыпаюсь в собственной крови. Мы любим то, что нас убивает».
— Кристофер Пойндекстер
Каллум разорвал все связи с нами три месяца назад, после того как похоронил своего отца. Он считал, что так будет безопаснее для нас, чтобы никто не знал о Лаури и обо мне. Наш ребенок будет восприниматься как весьма влиятельная фигура в криминальном мире, учитывая не то, кто мы, а то, кем были наши отцы. Мысль, которая никогда не приходила мне в голову, пока он не упомянул об этом. Я изменил нашу систему безопасности и сделал все, чтобы здесь нам было хорошо. Пока мы так далеко от Ирландии, мы должны быть в безопасности — почти никто не знает, кто мы и где находимся. С появлением семьи многое меняется. Теперь я понимаю, какой груз Мик нес все эти годы, почему он сбежал и спрятался здесь. У него не было жены, матери для Лаури — все лежало на нем. И сейчас я чувствую, что не справляюсь, даже с удивительной, красивой, сильной женщиной рядом. У меня появилось новое уважение к человеку, который сформировал так много в моей жизни. Но мне не хватает Каллума. Мне не хватает друга, которому я мог бы рассказать все.
Лаури на шестом месяце беременности. Пока что все не так плохо, если не считать, что она еще не превратилась в убийцу с топором и не прикончила меня. Но она изменилась, стала темнее. Ее настроение скачет, а кошмары ухудшились еще сильнее, чем раньше. Она не обсуждает их с врачом, со мной или с кем-либо еще. Кажется, она просто делает вид, что не будит мертвых своими криками каждую ночь. Она переходит от счастья к слезам, а затем к яростному монстру, о наличии которого я понятия не имел, за считанные минуты. Я больше не знаю, как ее понимать. Я чувствую, как она отдаляется от меня с каждым днем, будто удаляется, и чем больше я пытаюсь ее вытащить, тем сильнее она упирается. Я пытался говорить с ней, показывать, что ее любят, даже кричал на нее — и, хотя мне стыдно это признать, только тогда я почувствовал проблеск надежды, что она может выйти из этого безумия, которое, кажется, захватило ее разум.