— Он сломал меня, Роуэн, я не скажу тебе, как, почему или что-то еще, я сломлена. Я останусь здесь навсегда, но больше ничего тебе не скажу. На самом деле мне здесь нравится, это дом. Только на этот раз с замками. — Я нажимаю туда, куда не следует, я знаю это. Выражение его лица меняется почти сразу. Ему не нравится мой ответ. Гнев, который вижу за его холодными голубыми глазами, говорит, что я тоже буду сожалеть об этом. Я не должна ссориться, я знаю это. Сейчас вижу обоих Роуэнов — монстра и хорошего парня, и они ссорятся друг с другом. Я чем-то злю его, и он выглядит раздраженным.
Он протягивает мне тарелку с китайской едой и говорит:
— Иди есть в свою комнату, у меня просто пропал аппетит от твоей компании, Эллия. — Вот оно, наказание: набросилась — будешь наказана. Я немного шокирована его словами и гневом, с которым он их произносит, и, честно говоря, боюсь его. В этот момент хочется вернуться в свою комнату и поскорее уйти. Бог знает почему, но я снова сопротивляюсь. Я открыла кран, который не могу закрыть. Я идиотка.
— Заставь меня вернуться в свою комнату, Роуэн, давай, в конце концов, я твоя пленница. Твой СМЕРТНЫЙ пленник. — Я с усмешкой смотрю на него, и не успеваю сделать следующий вдох, как он одной рукой взваливает меня на плечо, а в другой несет мой ужин. У меня прекрасный вид на его задницу, и я чувствую запах его геля для душа, или геля после бритья, или чего там еще, когда он топает ко мне в комнату и бросает меня на кровать. Я не сопротивляюсь, да и не хочу. Просто замираю от физического контакта. Он ставит еду на маленький кофейный столик и поворачивается ко мне, теперь от него исходит гнев. Черт, какая же я дура. Годы, проведенные с Рензо, научили, что драться глупо, и уж точно не стоит сопротивляться или вести себя назойливо, как я только что делала, — тебе будет больно.
— Не дави на меня, Эллия, это ничем хорошим для тебя не закончится. Я не тот, на кого тебе нужно злиться. — Он ругает меня, как непослушного ребенка. Я чувствую, как во мне бурлит гнев, и мне хочется драться, хочется сопротивляться. Но я не делаю этого.
— Твоя дверь открыта, когда будешь готова рассказать мне правду, ты сможешь выйти. Если же ты будешь вести себя как ребенок, я запру тебя здесь, Эллия, мы поняли друг друга? — Он говорит со мной спокойно, хотя вижу, в его глазах тоже пылает огонь. Ему хочется наброситься на меня, но он не хочет причинять мне боль. Он знает, что его работа — защищать меня, поэтому он не может.
Я просто смотрю на него, как обиженный подросток; похоже, я больше не могу контролировать свои реакции, поскольку свобода лишила меня рассудка. Он выходит из моей комнаты, но на этот раз не закрывает дверь. Он заставляет меня вести себя как ребенок. Мой мозг взрослой женщины говорит обратное, но он, кажется, просто выводит меня из себя.
Я встаю, сажусь на диван у окна, и смотрю в черноту, пока ем свой теплый ужин. Даже теплый он лучше, чем дерьмовая стряпня Роуэна. Здесь есть вкус, приправы и настоящие ингредиенты, а не просто лапша быстрого приготовления — это настоящий рай. Интересно, есть ли выход отсюда теперь, когда я не заперта в комнате?
Я не сплю допоздна, ожидая, когда он отправится спать, чтобы посмотреть, есть ли выход отсюда. Я хожу по комнате, смотрю телевизор и стараюсь не закрывать глаза. Мне нужно уехать, я только что променяла одного монстра на другого, так, во всяком случае, говорит мой мозг. Сердце говорит, что это дом, куда же мне идти? Я мертва, и даже не знаю, где и как Роуэн спрятал мои деньги.
Я встаю после того, как узнаю, что он закрылся в соседней комнате, и слышу, как его музыка проникает сквозь стены. У него нет ужасного вкуса в музыке, я уже привыкла к его меланхоличному плейлисту. Я иду прямо к входной двери, стараясь идти быстро и не шуметь, и обнаруживаю, что она наглухо заперта, даже без отверстия для ключа. Я поворачиваю хвост и иду к двери на кухню, которая, как я знаю, ведет во двор с задней стороны дома, однако сердце замирает в груди, а надежда угасает — та же дверь. Я чувствую, как в груди поднимается удушающая паника; да, паника, вот что это такое, когда иду еще быстрее к стеклянным дверям патио из столовой, запертым, я даже пытаюсь разбить маленькое стекло французского коттеджа, но это бесполезно, я слишком слабая, как и мое тело. Поэтому опускаюсь на пол перед дверями и плачу, на этот раз не тихо. Я полностью выплескиваю свое сердце прямо здесь, на полу столовой, где мы с отцом делили каждый ужин вместе, пока мне не исполнилось восемнадцать. Кажется, прошла целая вечность, и хотя я по-прежнему люблю и скучаю по нему, я не могу не задаваться вопросом, знал ли он, что я заплачу за его грехи, за его дорогую гребаную работу. Слезы катятся по щекам, дыхание становится прерывистым и придушенным, когда пытаюсь выплеснуть их наружу — эти ощущения внутри, я хочу снова оцепенеть или умереть, что угодно, только не быть в ловушке.