— Лаури, давай начнем жить прямо сейчас. Скажи, что ты хочешь делать в своей новой жизни? — Его голос стал более легким, как будто он почувствовал облегчение от того, что я не хочу бежать за холмы, то что мой мозг все еще говорит, что это правильный путь, но мое сердце велит остаться. Сердце — это голос, к которому я никогда раньше не прислушивалась, и, возможно, сейчас самое время начать; мои решения, принятые мозгом, до сих пор приводили не к самым лучшим результатам.
То, как он произносит «Лаури», так как говорил мой отец, так успокаивает и кажется правильным — это я. Ирландский акцент, уже не совсем очистился, но все еще сохранившийся, вьется вокруг имени, которое мне дали при рождении. Чего я хочу? Не знаю, но в голову приходит глупая мысль о том, с чего хочу начать. Я могу это сделать, могу жить, и мне больше не нужно бояться. Я никогда не перестану охранять свое сердце и чувства, но больше не позволю страху парализовать меня. Я могу сделать все, что захочу, даже если нет, то смогу.
— Первое, что я хочу сделать, — это покрыть каждый сантиметр своих шрамов рисунком, как у тебя на теле. Это красиво, и, возможно, если я покрою уродливое красивым, я смогу забыть об этом. Если не буду видеть это каждый раз, когда смотрю на себя, может быть, не будет так больно. Мы можем это сделать? — Я спрашиваю его с небольшой дрожью в голосе. Он решит, что я сошла с ума, и снова посадит меня под замок. Но я не могу видеть следы на своем теле и не попадать обратно в ад. Каждый раз раздеваясь, чтобы принять ванну или душ, я буду видеть их каждый день, а я не хочу попадать в ад снова и снова, это слишком больно. Когда вижу на коже след от ожога, я чувствую, как раскаленный конец сигары Ренцо вонзается в мою плоть, чувствую запах гари, как слезы, которые приходится сдерживать, застывают на веках, а хуже всего видеть улыбку на лице дьявола, когда он наблюдает за тем, как я пытаюсь не извиваться под его пытками. Он всегда побеждал. Мне нужно постараться выкинуть это из головы, мне нужно перестать вспоминать его каждый день.
Улыбка Роуэна становится все шире, а его голубые глаза танцуют от идеи, которую я только что ему предложила. Ему это нравится. Не знаю, почему мне пришло такое в голову, но знаю, что хочу сделать это, может быть, не все сразу, но хочу скрыть уродливое, а что может быть лучше, чем искусство. Боль будет напоминать, что мне больше не нужно бояться. Я свободна, и это то, что я выбираю, мой выбор — простая роскошь, которой у меня не было уже очень давно.
— Я позвоню и договорюсь с Робин о встрече с тобой. Вообще-то я думаю, это замечательная идея, но это больно, а я не знаю, нужна ли тебе еще большая боль, чем та, которую ты уже испытала. Лаури, если ты этого хочешь, мы сделаем это. — Кажется, ему искренне нравится моя безумная идея, но беспокойство на его лице, когда он говорит, как это больно, словно ждет, что я передумаю. Он ничего не знает о боли, я уверена, что татуировка на шраме никогда не сможет причинить такую боль, какую причиняла плоть при создании этих шрамов. Мне нравится моя глупая идея, и чем больше о ней думаю, тем больше хочется ее осуществить. Боль может быть катарсической, и боль может также исцелять.
— Я уверена. Я не боюсь боли, Роуэн, это единственное, чего я больше не боюсь. Лаури? Мне нравится. Звучит правильно. — Мне нравится, как мое настоящее имя слетает с языка Роуэна с его богатым ирландским акцентом. Его гравийный голос звучит как музыка для моих ушей. Впервые после смерти отца я чувствую, что у меня есть настоящая личность.
— Это твое имя, на самом деле для меня оно всегда было таким. Это имя Мик дал тебе в день твоего рождения. Он любил тебя, правда любил, и хотя я понимаю, что сейчас ты, возможно, больше не любишь его, он всегда любил тебя. — Его слова об отце резанули меня. Я не хочу говорить о нем сейчас.
— Роуэн, давай пока не будем говорить о моем отце. — Я не могу добавить ещё больше эмоций к тому, что чувствую сейчас, я могу выдержать только это за один раз.