Я подталкиваю Каллума в сторону своего кабинета и улыбаюсь Лаури, когда мы уходим. Она такая хрупкая и в то же время такая свирепая. Она — ходячее противоречие. Я до сих пор поражаюсь, как она вообще выжила. Каллум все еще смотрит на нее через плечо. Черт. Лучше покончить с этим, сначала дело, потом ужин.
Я закрываю и запираю за нами дверь своего кабинета; я хочу, чтобы Каллум сейчас четко понял, что это бизнес, а не дружба. Я все еще киплю от его обмана и не потерплю, чтобы мне лгал любой клиент, даже если он мой лучший друг. Честно говоря, его ложь причиняет мне боль, режет душу, и я не могу понять, почему я так себя чувствую, но это так. Предательство моего единственного настоящего друга причиняет мне боль. Эти чертовы чувства, закрадывающиеся повсюду, эта женщина превратила меня в сумасшедшего. Я точно схожу с ума. Я должен застрелить его, чтобы доказать себе, что под всеми этими эмоциями я все еще остаюсь собой.
Я сажусь за свой стол, открываю ящик, достаю пистолет с глушителем и кладу его на середину стола, чтобы Каллум понял, что это работа и все серьезно. Я поднимаю глаза и вижу, как он опускает голову с беспорядочными волосами на руки в знак поражения, прежде чем мы успеваем обменяться хоть словом. Я потрясен предательством моего старого друга, и мне очень больно. Я вижу, что ему тоже больно. Его тоже что-то гложет.
— Тебе лучше начать говорить, Кэл, я в ярости от тебя, и мне не нужно объяснять тебе, почему. — Я сохраняю свой рабочий тон, но не дружеский. Я хочу, чтобы он знал, что это не просто нормально; я бы просто застрелил любого другого, кто нарушил мое доверие таким образом. Я не хочу, чтобы он знал, что я действительно что-то чувствую из-за этого. Кэл поднимает на меня глаза, и я вижу в этих чертовых зеленых глазах, что он понимает, что натворил.
— Роуэн, я не знаю, с чего начать. Думаю, в первую очередь мне жаль. Черт, я не знал, что еще сделать? Папа сказал, что это нужно сделать, и я не мог доверить своим головорезам сделать это без разговоров. — Кэл не смотрит на меня, отвечая почти раздраженным тоном. У него проблемы. Я знаю этого человека с четырех лет, и я знаю, что мой друг в дерьме, и не просто в дерьме. Он тонет в тоннах этого дерьма.
— Выкладывай, Каллум, все. Ты в беде, я могу сказать тебе, идиот, я знаю тебя всю твою жизнь, ты не можешь обмануть меня ложью. Так что не оскорбляй меня своими попытками, ты, гребаный идиот. — Теперь я повышаю на него голос. Моя правая рука лежит на пистолете на столе, а левая сжата в кулак, который я хочу разбить о его лицо прямо сейчас.
Следующие сорок минут Каллум рассказывает о своем гребаном отцовском бизнесе по торговле людьми и о том, что контейнер, полный убитых мною женщин, был посланием «сообщнику», который пытался купить товар у другого поставщика. Я слышу страдание в голосе Каллума. Он не против наркобизнеса, более того, он скорее процветает в нем, но это съедает его заживо, ему не нравится то, что происходит, и он боится. Это больше, чем наркотики, это жизни. Каллуму ненавистна сама мысль о том, чтобы отнимать жизни. Он знает, что это часть нашей жизни, но проблема в том, что у моего друга есть чувства. У него в груди бьется настоящее кровоточащее сердце, и он не может его отключить. И никогда не мог. Мы уладили наши разногласия из-за этого инцидента, и я заставил его поклясться, что он будет держать меня в курсе событий. Я боюсь за него, ведь это не его обычные деловые партнеры. Я знаю, потому что тоже работаю на них. Я не хочу, чтобы его имя было на моем следующем заказе по электронной почте. В конце концов я убираю пистолет, и мы пожимаем друг другу руки за столом. Прежде чем мы уйдем есть то, что я уже чувствую через закрытую дверь, я задаю Каллуму еще один вопрос.
— Есть ли у тебя еще какие-нибудь дурацкие секреты, мой друг? Если да, то это твой единственный шанс со мной. В следующий раз я тебя пристрелю. Не убью, а пристрелю, блядь. — Его лицо тут же опускается. Вот дерьмо, что еще ты скрываешь, тупой ублюдок. Его широкие плечи чуть опускаются, и я понимаю, что с моим другом что-то еще не так. Почему он скрывает от меня все это?
— Роуэн, не доставай больше свой пистолет, но у меня есть секрет, который я скрывал от тебя с тех пор, как мы были мальчишками. Я хранил его всю свою жизнь. — Он нервничает, так что это не может быть хорошо. Я не отвечаю, просто смотрю на него, ожидая, когда он все расскажет. Неужели может быть что-то еще после той бомбы, которую он только что бросил?
— Ты знаешь, моя мама умерла, когда я был совсем маленьким, я никогда не знал ее. Но я знаю, кем она была, не многие знают. Нам никогда не разрешали говорить о ней. Не зря мой папа ненавидит меня, потому что он ненавидел ее почти так же сильно. Моя мама была Спиллейн; Роуэн, моя мама, была врагом моего отца.