Мы садимся в его машину и больше не говорим ни слова. Я знаю, что он прав, но не скажу этого вслух — его эго и так достаточно раздуто. Я всё ещё плачу, когда мы подъезжаем к моей машине. Каллум хватает меня за руку, когда я тянусь к двери, и смотрит мне в глаза. Я вижу, что он волнуется.
— Просто скажи ему, Лаури. Всё. И, ради всего святого, позволь ему любить тебя. Ты заслуживаешь этого.
Я просто киваю и выхожу из его машины в свою. Слова Каллума — позволь ему любить тебя — звучат у меня в голове всю дорогу домой. Мои глупые глаза не перестают плакать, потому что не могу заставить своё сердце и разум прийти к согласию. Я чувствую, как каждый мой вдох вот-вот разорвёт лёгкие. Я хочу снова стать бесчувственной. Больше не могу это испытывать, это причиняет боль. Даже не прикасаясь, он может ранить меня.
Глава 24
Роуэн
«Я — тьма, я — свет. Я — луна и беззвёздное ночное небо. Полюби всё, что есть во мне, или, пожалуйста, не люби вовсе».
— Кристофер Пойндекстер
Этим утром чувствую себя отвратительно, и дело не только в похмелье, вызванного целой бутылкой виски. У меня все затекло от того, что спал на улице на шезлонге всю ночь, мышцы ноют и скрипят, когда пытаюсь пошевелиться. Но хуже всего — это сердце. Оно болит. Сердце, в существование которого я никогда не верил, теперь ноет в груди, переполненное чувствами, которых не хочу. Я смотрю на себя в огромное зеркало в спортзале и не узнаю того, кто смотрит на меня в ответ. Я не знаю, кто я. Возможно, никогда и не знал. Мне так сильно хочется, чтобы она полюбила меня — всего, целиком, и хорошее, и плохое, и свет, и тьму, и винодела, и убийцу. Я знаю, это несправедливо просить об этом кого-либо, но я также знаю, что нельзя стереть плохое, и знаю, что никогда не перестану быть монстром, который скрывается внутри. Я не могу. Я рождён, чтобы убивать, воспитан для этого, и, что хуже всего, мне нравится быть убийцей.
Я опускаюсь на скамью и делаю то, чего никогда не делал. Я плачу. Слёзы текут по щекам, и за сорок два года это первый раз, когда я позволяю себе плакать. Мужчины не плачут. Мужчины не чувствуют. Мужчины вроде меня просто не могут. Но сегодня я позволил себе. Думаю, я нашёл, полюбил и потерял свою единственную любовь за одну ночь. Зачем она спросила меня? Она знает, кто я. Она знает, что это никуда не денется. Она боится меня. А я боюсь её ещё больше. Я боюсь этого сердца, которое ноет в груди из-за неё. Я не могу не думать, что если это то, что чувствовала Кэсси, то теперь я, наконец, понимаю её. Я бы бросился с крыши, лишь бы остановить эту боль. Я буду ждать, пока Лаури полюбит меня в ответ, даже если никогда не сможет. Я не отпущу её. Не могу. Она моя.
Я слышал, как её машина отъехала пару минут назад, так что теперь я совсем один. Дом кажется жутким и тихим без неё. Мне нужно с кем-то поговорить, но я знаю, что она с Каллумом, так что не могу просто позвонить, и после того, как она расскажет ему, что произошло, уверен, он не захочет со мной разговаривать. Но я знаю одного человека, который кое-что понимает в любви. Робин. Он, конечно, подумает, что я окончательно спятил, но мне нужно с кем-то поговорить, с кем угодно. Я принимаю душ и сажусь в машину так быстро, как только могу. Я даже не звоню ему, чтобы сказать, что приеду, потому что знаю, что у него тоже похмелье, поэтому он дома.
Амиа открывает дверь, в которую я стучу, и сразу вижу в её глазах понимание моего эмоционального состояния. Она просто смотрит на меня, качает головой и отходит, чтобы я мог войти.
— Ох, Роуэн. Ты такой дурень. — Она проводит меня внутрь. — Робин в своей студии, один. Заходи.
Я поднимаюсь по лестнице в студию, где я и Лаури провели много часов. Моё тело кажется тяжёлым и слабым, пробежка только отняла у меня последние силы. Невозможно отрицать, что я зависим от боли, которую причиняет машинка для татуировок. Когда я открываю дверь, моё сердце бьётся быстрее — оно жаждет этой боли. Открыв дверь, вижу Робин, который смотрит в окно на Столовую гору. Он погружён в свои мысли, и мне почти жаль его прерывать. Он поворачивается и улыбается мне. Он действительно мой друг, и, кроме Каллума, он единственный, кто хоть как-то близок к тому, чтобы знать меня. Хотя я и сам себя не знаю.
Он не ждёт, пока я что-то скажу. Я просто падаю в кресло и снова закрываю лицо руками. Робин говорит за моей спиной, где я слышу, как он готовит стол.
— Ты любишь её, идиот, не так ли? — Я поднимаю взгляд на друга и улыбаюсь его жестокой честности.
— Как ты догадался, Роб? Я признался ей. Я рассказал о числах, о которых она спросила. Я не хотел лгать ей, просто не мог. — Я отвечаю побеждено, устало и чертовски обиженно.