Когда взгляд Робин падает на меня, он встает, ставит маленькую рамку с фотографией обратно на полку и поворачивается, чтобы поприветствовать меня.
— Прости, я не услышал, как ты вошел, Ро, я просто… — он не заканчивает предложение, и я понимаю, что у него не совсем удачный день. Я даже не подумал о дате.
— Извини, я могу прийти завтра. Не парься. — Я встаю, чтобы уйти, но его рука на моем плече останавливает меня.
— Нет, Роуэн, завтра это будут просто цифры, а сегодня нужно унять твой зуд. Я понимаю. — Робин, возможно, знает меня слишком хорошо. Мы из очень похожих миров, только Робин заплатил свою цену и давно вышел.
— Сколько лет прошло, Робин? — спрашиваю я, опускаясь в его кресло и расстегивая белую хлопковую рубашку, которая на мне. Это была рабочая одежда, которая, без сомнения, будет испорчена кровью к тому времени, как я вернусь домой позже.
— Семь. — Его ответ короткий и указывает на то, что сегодня мы не будем разговаривать. Робин выстраивает свои чернила и готовит пистолет, вскрывая новый запечатанный иглодержатель передо мной, как всегда. Он надевает латексные перчатки, и вскоре жужжание пистолета и жжение на моей коже уносят меня прочь. Мне не нужно и не хочется говорить сегодня; мне просто нужно отвлечься. Он прав; я бы сразу взялся за работу, от которой я отказался, и зуд бы стал слишком сильным, чтобы игнорировать его после двух недель отсутствия. Дело не только в убийстве, видите ли; мне нужно следить, планировать и работать над каждым заданием. Это занимает все мои мысли, и я испытываю такой же трепет, наблюдая за жертвой, сколько получаю от самого убийства.
Робин, кажется, находится в трансе, работая сегодня, и я чувствую вину за то, что не осознал, что сегодня был его «адский» день, как мы называем это в нашей маленькой компашке друзей. Робин раньше был чистильщиком банды; он был тем, кто убирал беспорядок, убивал, калечил и наказывал недоброжелателей. Семь лет назад он заплатил цену, чтобы выйти. Ты можешь выйти только мертвым, я уверен, вы слышали это раньше. Робин предпочел бы умереть; его цена была намного выше смерти. Его трехлетний сын был убит на его глазах и Амии кем-то, кто хотел причинить ему боль и послать сообщение его боссу. После этого они позволили ему уйти; он уже не был прежним, и он заслужил свободу. Только она не давалась просто так. Он заплатил высшую цену. Амия ненавидела его за то, кем он был и что сделал, и еще больше за то, какой ценой это обошлось им. Это почти разбило их обоих на тысячу частей. Дело в том, что Амия — не просто красивая девушка. Амия тоже из нашего мира; она сводная сестра Каллума, и у них общий отец. Она — одна из многих бастардов его Папочки и была отправлена сюда, чтобы Каллум мог о ней позаботиться. Быть семьей наркобарона и любовницей убийцы-чистильщика банды означает, что ты становишься разменной монетой в этой дыре. После того дня она сменила имя и практически разорвала все связи с Каллумом, чтобы не стать мишенью, которую можно использовать против него. Робин отчаянно хотел еще одного ребенка, но Амия отказывается; она боится, что они станут разменной монетой в этой игре криминальной войны.
Теперь ясно, почему я ненавижу наркотики. Это сообщение предназначалось Каллуму; он был боссом Робина. Знаете, Лаури, возможно, права: кто-то всегда должен расплачиваться за наши грехи. Я чувствую, сто мое горло сжимают тиски, и тогда я понимаю, насколько это правда. Я был разменной монетой, Каллум тоже; мы все, в конце концов, заплатим за это. Игла Робина, вонзившаяся в мою кожу, ничуть не помогает избавиться от тревоги, которая поселилась во мне в последнее время. Я убийца, и я заплачу за свои грехи. Вот как это работает.
Через два часа Робин останавливается, и я надеваю рубашку, даже не взглянув на то, что он добавил на мою спину. Я обнимаю своего друга; сегодня нам не нужны слова. Я оставляю его там и спускаюсь вниз. Амия плачет за кухонным столом, где стоит букет цветов, которые, как я знаю, от Каллума. Кладу руку ей на плечо, и она накрывает ее своей. Я поворачиваюсь и ухожу, оставляя своих друзей скорбеть; они позволяют себе грустить только сегодня и в день его рождения. После этого продолжают жить.
Я еду домой, чувствуя тяжесть внутри; мой зуд прошел, но что-то другое поселилось в моем сердце. Облегчение нахожу только тогда, когда Лаури обнимает и целует меня на кухне. Она останавливает все; она может остановить и запустить мое сердце одним прикосновением.