Я киваю и бросаю на устройство настороженный косой взгляд.
— Хорошо.
— Итак. — она наклоняется вперед, чтобы добавить немного молока в свой кофе, и я чувствую благодарность за перерыв в зрительном контакте. — Почему бы тебе для начала не рассказать мне немного о своем воспитании и сексуальной истории или о любой личной информации, которая, как ты считаешь, может иметь отношение к делу, и мы начнем с этого?
Я делаю глубокий вдох. Бедная женщина понятия не имеет, о чем спрашивает. Моя сексуальная история будет до смущения краткой, но я могла бы часами разглагольствовать о том, сколько у меня багажа. Гораздо дольше, чем мне позволит мой обеденный перерыв.
— Я выросла в католической семье, — говорю я. — Я не только ходила в монастырскую школу, но и с одиннадцати лет училась в монастырской школе-пансионате. Мои родители действительно католики. Они ходят на мессу не только по воскресеньям — отец посещает каждый день. И он не разрешает нам жертвовать деньги никаким благотворительным организациям, которые поставляют контрацептивы, даже в странах Третьего мира. — Я разочарованно выдыхаю и стряхиваю микроскопическую белую пушинку с юбки своего платья. — Они абсолютно закоренелые.
— Твоя мать так же сильно уверована, как отец? — спрашивает Женевьева добрым голосом.
Я пожимаю плечами.
— Не уверена. Думаю, нет, но она соглашается со всем этим, потому что он сила. Не стоит вставать у него на пути.
— Не хочу навязывать тебе свои слова, но звучит, как будто у вас довольно патриархальный уклад.
Я невесело смеюсь и смотрю на нее.
— Даже не представляешь насколько. Патриархальная религия, патриархальная семья… Главное, что нужно знать о моем воспитании, это то, что меня учили, во что верить, учили, что правильно, а что неправильно, с самого раннего возраста. И никто никогда не говорил, а уж тем более не намекал, что нормально иметь свое мнение по всем вопросам. Совсем наоборот. Католицизм очень защищен. Это подчинение или смерть, серьезно. Церковь требует абсолютного согласия, и любое стремление мыслить самостоятельно воспринимается как богохульство. Или, по сути, как открытая атака. Так что остаются только два варианта: полная капитуляция или полное отрицание. Вот так я себя чувствую, по крайней мере.
Она задумчиво хмыкает, прежде чем заговорить.
— Знаешь, ты говоришь совсем как Рейф.
Мои брови удивленно приподнимаются.
— Я думала, у него совсем другой взгляд на все это? — ради всего святого, он владелец секс-клуба.
Она смеется.
— В последнее время именно так. Очевидно. — она обводит жестом комнату. — Не будет предательством его доверия, если я скажу, что он пошел на массовый отказ, как ты выразилась. Но ему потребовалось время, чтобы прийти к этому. И если бы Рейф был здесь, я подозреваю, что он согласился бы со всем, что ты только что сказала, даже если сейчас он оставил все это позади.
Делаю глоток своего латте, чтобы выиграть немного времени, пока перевариваю то, что она мне только что сказала. Было бы легко отмахнуться от Рейфа, потому что он плейбой. Он великолепен, успешен, и мне страшно подумать сколько внимания он получает в этом заведении. Быть честной с ним во время той прогулки в выходные было самым ужасающим поступком, который я когда-либо совершала. То, что он может понять, откуда я родом, на глубоком уровне, на самом деле довольно утешительно.
— Я не осознавала, — бормочу я. — Имею в виду, знаю, что он учился в Лойоле, но...
— Рейф большую часть времени проклинает свое воспитание, но он приписывает ему большинство своих увлечений, — с нежностью говорит она, и, боже мой.
Рейф.
Увлечения.
Я даже не могу позволить себе думать о том, какими они могут быть. Какие желания могут скрываться за его великолепной оболочкой.
Но даже если мой разум полон решимости не лезть туда, кажется, остальная часть моего тела намного опережает мозг, потому что миллион капелек пота стекают по моей коже.
Я выдыхаю.
— Я...
— Не хотела тебя смущать, — произносит она. — Давай оставим моего коллегу — и твоего соседа — в стороне от этого. Я хочу знать о тебе. Итак, что весь этот католицизм со всех сторон означал для твоего подхода к своей сексуальности?
О Боже. С чего начать? Несмотря ни на что, я доверяю этой женщине. Женевьева мне нравится, и инстинкты подсказывают, что она здесь не только для того, чтобы сделать меня членом клуба. Она хочет полностью понять меня. Понять, что приводит человека, который так долго воздерживался от секса, к дверям настоящего секс-клуба.
— Ну, начнем с того, что это и есть причина, по которой я здесь, — я широко развожу руками.
Она ободряюще кивает.
— Надеюсь, ты знаешь, что это невероятно смелый шаг с твоей стороны.
— Спасибо. — делаю паузу, чтобы по-настоящему обдумать ее вопрос. — Очевидно, у меня было очень мало опыта... физической близости.
Она снова кивает.
— Тебя когда-нибудь целовали?
— О боже, да. Очевидно. У меня было несколько отношений. Но...
Она ждет.
Я делаю вдох.
— Они были короткими, потому что я не хотела… продолжения.
Женевьева слегка ерзает рядом со мной.
— Могу я спросить — это потому, что они тебя не привлекали? Или потому, что ты была напугана и думала, что это неправильно?
— Наверное, всего по немного. Один из парней был католиком, так что он понимал, но он не собирался ждать вечно. Я волновалась, что это неправильно, что это грех, и это еще больше напрягало. И, увы, когда так сильно преувеличиваешь все, что связано с сексом, это только увеличивает страх. Огромная проблема висела надо мной очень долго.
— Как далеко ты заходила с этими парнями? — спрашивает она.
Вспышка жара ползет вверх по моей шее.
— Хм. Не очень. Они немного прикасались ко мне... правда, через лифчик или трусики.
— И это тебя не возбуждало? — мягко спрашивает она.
Это одна из вещей, которая меня беспокоит. Что это было приятно, но не впечатляюще. Возможно, они думали, что я фригидна. Может быть, так и есть, по крайней мере, с другими людьми.
— Мне было приятно, но не настолько, чтобы потерять контроль и наплевать на предостережения, если в этом есть смысл, — объясняю я. — Меня это не возбудило.
— Как ты думаешь, Белль, у тебя когда-нибудь был оргазм? — спрашивает она.
Я быстро киваю.
— Да. Когда я… ну, понимаешь… одна. С этим нет проблем.
— Отлично. — она снова скрещивает ноги и говорит непринужденно: — Знаешь, я была сексуально активна в течение шести лет, прежде чем испытала оргазм от рук другого человека.
Мои глаза расширяются.
— Серьезно? — в это трудно поверить. Эта женщина, сидящая передо мной, такая уверенная в себе и красивая, и с такой работой, как эта. Все выглядит так, как будто из нее вот-вот хлынут оргазмы, будто она точно знает, в чем ее потребности, и горе тому, кто их не удовлетворяет.
— Ага. Это очень, очень распространено, особенно в юности, когда парни ни хрена не понимают, что делают.
Я хихикаю. Мне действительно нужно было это услышать. Но это несправедливо по отношению к моим бывшим.
— Мне хотелось бы думать, что ты права, но уверена, что мои простои не помогли.