Ничто не сравнимо с ощущением божественной длины ее обнаженного тела под моим. Это не просто интимно, это ослепительно. Облегчение от того, что она в моем распоряжении, опьяняет.
Кажется, она тоже это чувствует. Тихие стоны, вырывающиеся из ее горла, когда мой язык вторгается в ее рот, то, как ее тело пытается выгнуться подо мной, прижаться ко мне, совершенство, с которым она отвечает на мои поцелуи… Здесь нет никаких игр. Никаких извращенных альтер-эго. Никаких третьих лиц, слава богу. Только Белль и я, изучающие друг друга, как и должны были делать с того самого гребаного момента, когда я впервые увидел ее.
Я наслаждаюсь каждым ее аспектом. Поглощаю. Позволяю ее прикосновениям, молчаливому согласию со мной стать громоотводом, который освещает меня. Делает меня жаждущим почувствовать всё, хоть раз.
Я почти шепчу «хотел бы трахнуть тебя прямо сейчас», но не делаю этого, потому что это слишком похоже на давление, и я совершенно ясно понимаю, что этого не произойдет, пока она не начнет действовать в своем собственном темпе, на своих условиях, в рамках программы.
Вместо этого я провожу губами по ее коже, вдоль подбородка, пока не нахожу нежное, как лепесток, местечко у нее под ухом, которое всё ещё сохраняет отголосок её аромата с прошлой ночи.
— Ты это чувствуешь? — спрашиваю я. — Как это невероятно, когда мы вот так вдвоем?
— Да, — выдыхает она и слегка поворачивает лицо в мою сторону.
— Вот каким может быть секс, — говорю я ей. — Может быть горячим и быстрым, грязным и первобытным, как тот секс, что у меня в клубе, и, я точно знаю, тебе понравится, но он также может быть медленным, интимным и роскошным… и все равно грязным и первобытным.
Она смеется, и я тоже смеюсь, отчасти от удивления, что сказал это. Потому что девяносто девять процентов времени секс, которым я занимаюсь, относится к первой категории. Иззи — яркий тому пример. Но эта постель и женщина, лежащая передо мной, вызывают у меня желание укрыться здесь с ней, переплести руки и ноги, простыни и губы, и трахать ее лениво, медленно и глубоко, поднимая ее все выше и выше, пока не заставлю встать на колени и прикончить нас обоих жестко, быстро и грубо.
— Это будешь ты, да? — спрашивает она. Моя рука всё ещё крепко сжата вокруг её запястьев, прижимая их к подушке. Её колени расположены по обе стороны от моих ног, и если я подниму таз и освобожу член, я мог бы быть прямо там, готовым войти в неё.
— Что я, малышка? — спрашиваю я. Поднимаю голову, чтобы взглянуть на нее.
— Ты... лишишь меня девственности. — выдыхает она. — На следующей неделе.
— Это не должно быть так, — признаюсь я.
— Что? Почему нет?
Я колеблюсь.
— Предполагалось, что мы будем смешивать блюда. Чтобы у тебя были разнообразные впечатления. Чтобы позволить попробовать всё меню, наверное. Я не должен был присутствовать на первом занятии. Я вошёл туда, потому что, черт возьми, не мог этого не сделать.
Она улыбается, довольная, как будто до нее все еще не дошло, что она сбила меня с толку.
— Кроме того, на эту роль выбрали кого-то, кто будет не таким большим, как я. Алекс — парень, который делал тебе куни в первый раз. Я слишком большой. Могу причинить тебе боль.
— С кем-то, с кем я на самом деле не расслаблена, будет гораздо больнее, — указывает она с безупречной логикой.
— Я знаю. — прикусываю губу. Я так противоречив. — Но он хорош. Он действительно хорош. И раздражающе красив. Похож на того парня из фильма «Топ Ган: Мэверик».
Она улыбается.
— С другой стороны, я не против. Алекс звучит замечательно, и я уже знаю, что он хорошо работает языком. — она поднимает на меня взгляд, в ее золотисто-зеленых глазах светится озорство. — Теперь ты можешь идти. Разве у тебя сегодня нет тренировки?
Она вспомнила то первое субботнее утро, когда постучалась в мою дверь. Это делает меня счастливее, чем я готов признаться.
— Могу отменить ее, — говорю я. — Мне бы хотелось заняться спортом в этой постели с тобой.
Она опускает взгляд на напряженный бицепс единственной руки, на которую я опираюсь.
— Думаю, тебе стоит пойти. Деградация мышц — настоящая проблема в твоём возрасте, знаешь ли.
У меня нет свободной руки, поэтому я наклоняю голову и прикусываю ее сосок, но перед этим бросаю на нее свой самый непристойный взгляд.
Она вскрикивает.
— Ай!
Я облизываю его.
— Это за дерзость, — говорю я, обращаясь к ее груди. — Я в отличной физической форме, и знаю, что тебе нравится мой опыт. Но если тебе нужен какой-нибудь гребаный двадцатидвухлетний идиот, который не может найти клитор, то иди на здоровье. — я опускаю голову и втягиваю в рот ее сосок, проводя языком по маленькому бугорку, который приятно быстро твердеет под моими прикосновениями.
Она громко вздыхает.
— О, Боже.
— Это приятно, детка? — я прижимаюсь к ее соску.
— Да. — она резко втягивает воздух сквозь зубы. — Не останавливайся.
— Посмотри на себя, ты выражаешь свои потребности. Какая хорошая девочка. — я принимаюсь ласкать ее сосок, сильно, доводя его до красивой маленькой вершинки, прежде чем отпустить с «щелчком». — Тебе нужно на йогу?
— Вообще, нужно, — бормочет она.
— Как насчет того, чтобы забыть о наших обязательствах и заставить друг друга кончить чертовски сильно? — спрашиваю я, мой рот оказывается прямо над ее соском, голос низкий и грубый, именно такой, на который, я уже знаю, она реагирует. — Я скажу Джен, что на следующей неделе единственным человеком, который будет трахать эту девственную киску, буду я, спасибо тебе большое. А потом я свожу тебя позавтракать.
ГЛАВА 27
РЕЙФ
Обычное утро понедельника.
Джен, как обычно, безупречна, в то время как у Кэла и Зака темные круги под глазами. Знаю, даже не спрашивая, что у Кэла, черт возьми, они вызваны алкоголем, в то время как на лице Зака отражается глубокая усталость человека, у которого выходные более изнурительные, чем будни.
Я знаю, что ему легче с понедельника по пятницу, когда девочки заняты своими делами, отвлечены и окружены друзьями и квалифицированными специалистами. По выходным практическая и эмоциональная нагрузка ложится в основном на него. Знаю, что облегчение, которое он испытывает, когда отвозит их в школу в понедельник утром, почти полностью затмевается его муками вины из-за этого самого чувства.
Знаю, что в какой-то момент он приляжет на диване в своем кабинете и тоже почувствует себя виноватым. Как будто кому-то из нас есть до этого дело. Он очень эффективен и действительно хорош в своем деле, и это все, что меня волнует. Но, в отличие от нас с Кэлом, Зак не избавился от католического чувства вины, которое нам внушали в школе.
Ему нужно потрахаться. Ну, ему нужно хорошенько выспаться и потрахаться, но я бы никогда не предложил последнее. Он даже отдаленно не готов. Хотя то, как он смотрел на Мэдди, подругу Белль, прошлой ночью, не ускользнуло от моего внимания.
Интересно, будет ли он готов поставить себя и свои потребности на первое место, хотя бы на час, и если да, то когда.
Не в моем праве что-либо говорить. Я пытался и сталкивался с отказами слишком много раз. Я хочу помочь, но Зак ясно дает понять, что бесполезно заставлять кого-либо сомневаться в том, как он пытается справиться с этим адом. Что ему нужно от нас, так это практическая помощь и безоговорочная поддержка в том, как он решает действовать.