— Это было весело. Очень. И, знаешь, когда ты будешь готов попробовать, сколько бы времени это ни заняло, мы позаботимся о тебе, да?
Кэл истолковал зависть Зака как нечто общее, в то время как для меня это звучит очень конкретно.
У меня такое чувство, что моему приятелю понравилось то, что он увидел в Мэдди прошлой ночью, и он чертовски завидует Кэлу за то, что тот наложил на нее лапу. Подозреваю, что в пятницу я был не единственным, кто позволил двадцатидвухлетней запасть себе под кожу.
И знаю, что две вещи верны.
Первое: Зак никогда, ни за что не пойдет на поводу у своих чувств.
Второе: Это хорошо, потому что я совсем не знаю Мэдди, но у меня есть предчувствие, что попытка моего друга с разбитым сердцем что-либо предпринять с ней обернется катастрофой невероятных масштабов.
ГЛАВА 28
Белль
Рейф усадил меня на краешек матраса в его безупречно обставленной холостяцкой берлоге — матрас такой большой, что мне интересно, сколько тел он уже пытался уместить на этой кровати. Прямо сейчас я не замечаю темно-синих стен, скудную, но прекрасно обставленную мебель и потрясающую коллекцию современного искусства, потому что мое сознание сузилось до одной конкретной точки: прикосновение пальцев и языка Рейфа к моей отчаянно вздымающейся плоти.
Я стою голая на четвереньках, пара галстуков — настоящих галстуков Рейфа — лежат в нескольких дюймах от меня и готовы к использованию, если я буду извиваться или плохо себя вести. Для кого-то, кто еще не потерял невинность, я, кажется, последнюю неделю активно осваиваю извращенные удовольствия.
Рейф решил, что мне нужен урок, как он выразился, «Слушать свою киску, а не мозг, насаждаемый монастырскими доктринами».
Знаю.
Неудивительно, что им понадобилось внешнее брендинговое агентство, чтобы помочь с проектом «Раскрепощение». Хотя я и не уверена, что это название легко произносится... но он точно умеет доносить свои мысли эффективно. Я отдаю ему должное.
Основная, э-э, суть урока в том, что он говорит мне непристойности, в то же время все больше и больше возбуждая меня своими прикосновениями. Если моё тело реагирует положительно, я могу считать это знаком, что те моменты, о которых он говорит, — настоящие извращения. Если нет, мы разберемся, какие части моего подсознания пытаются защитить меня теми странными способами, которым их научили.
И да, он уже назвал это «детектором лжи».
Так предсказуемо.
Поразительно, что всего через несколько дней и ночей я уже могу думать о нем с такой теплотой и по-дружески. Сегодня вторник, и с нашей сессии в пятницу мы проводим вместе каждую ночь. Мужчина, который на прошлой неделе каждую ночь трахался с разными женщинами в клубе, на этой вился вокруг меня и определенно не занимался сексом с другими.
Хотя я каждый вечер совершенствую свою технику минета. Вот и все.
Рейф стоит у меня за спиной, босой и с обнаженным торсом, в одних только мягких серых штанах для бега, которые низко сидят на его бедрах и совершенно не скрывают его чудовищный стояк. Вид такой завораживающий, что я все время оглядываюсь назад, едва не падая с кровати от восторга.
Он сказал мне, что с того места, где он стоит, вид еще лучше, и мне придется поверить ему на слово, потому что я полностью открыта для него. Все выставлено на показ. Всё. И это преднамеренно с его стороны. Он хочет, чтобы я была уязвима. Чтобы я чувствовала себя смущенной и беззащитной одновременно, приняла это чувство, углубилась в него, позволила ему захлестнуть меня и усилить возбуждение, а не испортить его.
Он также хочет, чтобы я поверила ему, когда он говорит, что вид моих дырочек, выставленных напоказ, возбуждает его больше всего на свете, даже если я нахожу эту мысль мучительной.
На этом «детекторе лжи» меня поочередно лизали, сосали, целовали и трогали пальцами, и Рейф доводил меня до белого каления, опускаясь на колени и вставая с них. Плоть между ног влажная и пульсирует. Мне очень нужно кончить, но, похоже, он со мной еще не закончил.
Единственное утешение в том, что он, должно быть, страдает так же сильно, как и я, если судить по подозрительному мокрому пятну на его спортивных штанах.
— Обопрись на локти, — говорит он грубым голосом, и я повинуюсь, разминая уставшие запястья и стараясь не думать о том, какой вид открывается ему, когда моя задница оказывается в воздухе.
Он проводит кончиком пальца по моей набухшей киске.
— Что ты чувствуешь, когда я приказываю тебе?
Боже. Это хорошо. Я прижимаюсь к его пальцу, и он убирает его. Проклятье.
— Это заставляет меня чувствовать себя твоей игрушкой, — говорю я ему, уставившись на простыни. — Как будто ты можешь делать со мной все, что захочешь.
— И тебя это заводит?
— Боже, да, — отвечаю я и вознаграждаюсь тем, что толстый палец скользит внутри меня. Этого недостаточно, он еще и трогает мой клитор, но это самая восхитительная форма пытки, и я снова прижимаюсь к нему.
— Хорошая девочка, — говорит он сдавленным голосом. Вынимает палец обратно, и я чувствую и слышу, как он снова опускается на колени позади меня. Мое тело реагирует, словно рефлекс собаки Павлова; напрягается, ожидая, когда его губы прикоснутся к нему.
— А как насчет игр в маленькую невинную послушницу, которая знает, что то, что она позволяет плохим священникам делать с ней, очень, очень греховно? От этого становится лучше? Или хуже?
Его теплое дыхание касается моей кожи.
— Уже лучше, — говорю я. — Гораздо горячее.
— Какая же ты извращенка, мать твою. — он лижет меня одним долгим движением, и это именно то, что мне нужно, я вздрагиваю. — Такая грязная. Это чертовски восхитительно. Что, если бы священники привели с собой еще кого-нибудь из своих друзей, потому что прослышали, что ты на самом деле маленькая грязная шлюха? Тебе бы понравилось, если бы они все поиграли с тобой? Связали тебя и занимались с тобой сексом по очереди? Кончили на тебя?
Даже без его прикосновений я стону, потому что быть в меньшинстве, используемой, обласканной, с которой играют и обожают множество горячих, голодных, безликих мужчин - это мой предел мечтаний. Одна мысль об этом сводит меня с ума от вожделения, я не могу сказать, где заканчивается стыд и начинается возбуждение. Не могу понять, какая часть меня наслаждается этим, какая часть меня жаждет быть одновременно объектом их коллективных желаний и второстепенной мыслью, безымянной игрушкой, которая почти случайна, потому что все дело в них и их эгоистичных желаниях, а я всего лишь объект, через который они удовлетворяют себя.
Я дрожу. Так сильно дрожу. Я так далеко зашла, что едва могу говорить.
— Используй слова, — говорит Рейф, едва касаясь клитора кончиком пальца, готовый толкнуться и вознаградить меня, если мой ответ ему понравится.
— Я так сильно этого хочу, — признаюсь я. — Хочу, чтобы они использовали меня и брали все, что им нужно. Хочу, чтобы они трогали каждый дюйм моего тела одновременно.
Он резко втягивает воздух.
— Хорошо, детка. Это чертовски здорово. Видишь, я говорил тебе, что все, что ты чувствовала прошлой ночью со своими священниками, было правдой, не так ли?
Я сглатываю, пытаясь взять себя в руки настолько, чтобы ответить.
Он просовывает руку под меня и сильно сжимает мой сосок, и это ощущение распространяется прямо на мой клитор.