Голос — низкий, сдержанный. Больной.
В этом голосе звучала правда.
Эйдан молчал...
Смотрел на Кайла.
И почти пожалел, что не сломал ему руку.
— Это последний раз,я оказываю тебе услугу,персонал пришлёт тебе счёт за причинённый ущерб и уладь всё с потерпевшими, — хрипло выдохнул он. — Не появляйся,пока ты не наведёшь порядок в своей чёртовой семье.
Он бросил телефон на пол рядом с Кайлом.
— Исчезни. Пока я не передумал.
Марк подхватил того под руку и потащил прочь.
Эйдан остался один.
Взгляд — в окно, вниз.
Танцпол, неон, свет.
Мир, который принадлежал ему.
Но внутри — пустота.
Где-то там — она.
Рейна.
Красивая,с этим её красным лицом от возмущения...
Внезапно — звонок.
Тихий, ледяной звук на фоне гулкой тишины.
Экран мигнул красным:
Велрон Сальваторе
Мышцы на спине напряглись.
Внутри — сталь.
Сердце — сжалось, но ни один мускул на лице не дрогнул.
— Слушаю.
Голос на том конце был как заточка, как затаённая угроза:
— Мне сказали, в клубе у тебя снова проблема.
Каждое слово — будто прицел между глаз.
Велрон Сальваторе не повышал голос. Никогда. Он просто обрубАл, и мир гнулся.
— Всё под контролем, — Эйдан отрезал чётко, ровно, не моргая.
Он знал — у отца по городу десятки ящеров: информаторы, шофёры, уборщики, танцовщицы. Все — его уши. Все — молчат, но слышат.
Северин всегда знал.
Раньше, чем ты сам.
В трубке — короткая тишина.
Затем — сухой смешок, без намёка на тепло:
— Я давно говорил тебе, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь.
Снова пауза.
И продолжение, уже без эмоций, почти лениво:
— Я давно хотел разобраться с Джонсонами.
Эйдан опустил взгляд.
Джонсон — отец Кайла. Дилан.
Единственный, кто не прогибался.
Единственный, кто заслуживал хоть каплю уважения.
Он знал, как отец "разбирается".
Это не было о переговорах.
Это было о телах в реке.
— Не нужно, — тихо сказал он. — Я сам.
Голос стал ещё твёрже.
Как лёд, сквозь который не пробиться.
На том конце — молчание.
Затем, как клинок в ребро:
— Ты стал мягким, Эйдан.
Мать бы расстроилась.
Эйдан сжал зубы.
Не взорвался. Не дал трещину.
Он слишком хорошо знал правила.
Любое проявление слабости — повод давить.
— Я не забываю, кто я, — выдохнул он.
— Надеюсь. Потому что ты — мой сын. И моё имя на тебе.
И если ты не справляешься — я всегда рядом, чтобы напомнить.
Звонок оборвался.
Без прощаний. Без тепла.
Как всегда.
Он остался стоять один.
Он не был мальчиком.
Не был сыном.
Он был частью сделки, частью конструкции, которую отец построил и вложил в него, как программу.
Эйдан снова посмотрел вниз.
Туда, где за неоном и телами клубной толпы — мир.
Где-то там — Рейна.
Он сжал кулак.
Отец может думать, что он слаб. Но он не отдаст её.
Никому.
35"Дом в котором спит прошлое"
Сколько я помню Лекса, он всегда был сдержанным,будто его совсем не волновал окружающий мир...
Даже в трудных жизненных ситуациях...
Он умел подбодрить и не упускал шанса,чтобы подтрунивать надо мной в своей изысканной манере...
Наши семьи дружат многие годы, и, конечно, именно поэтому мы выросли вместе — как будто жили на два дома.
Утро начиналось у нас, а вечер заканчивался у них.
Мы были детьми, связанными не только дружбой семей, но и чем-то больше… тем, что не теряется со временем.
Его дом я помню очень хорошо.
Прекрасный, но слегка мрачный.
С темными карнизами, высоченными окнами и особой, благородной тишиной.
Он будто не изменился вовсе.
Та же арка над воротами, та же булыжная дорожка, где когда-то я ободрала колени.
Даже фонарь у поворота — всё тот же, только теперь обвит вьюном и плющом.
Я невольно подумала об этом, когда машина остановилась, и я открыла дверь.
Прохладный ветер сразу развил волосы, закрутив их у лица.
Воздух пах влажными листьями, старым деревом и воспоминаниями.
Это так приятно…
Словно всё давно забытое мягко шевельнулось внутри.
Словно кто-то невидимый прошептал: «ты дома».
Лекс обошёл машину и замер, остановившись чуть поодаль.
Солнечные лучи уходящего дня скользнули по его лицу и белоснежным волосам и задержались на мне.
Я заметила, как он смотрит.