Когда Чандра и Мартинес впервые встретились, проблема у обоих была одна и та же — отсутствие покровителей во флоте. Теперь Мартинес пользовался поддержкой Ченов, а у Чандры, как он подозревал, не было никого… кроме разве что старшего капитана лорда Гомберга Флетчера. Прямого запрета на интимную близость между капитаном корабля и одним из офицеров в уставе не существовало, однако неписаные флотские законы, направленные против всякого рода любимчиков, были крайне строги. Слуга или служанка в такой роли допускались, офицеры — никогда.
Мартинес вздохнул. А может, это любовь?
Он писал Терзе каждый день — от руки, по старинке, не пользуясь видео, — делясь воспоминаниями о Ларедо, куда она теперь направлялась, описывая родителей, свой дом, историю семьи. Родную планету Мартинес покинул двенадцать лет назад, но не забыл ничего. Летняя вилла в Буэна-Висте на склонах Сьерра-Орьенте, окруженная тополями. Столичный дворец из белого и шоколадного мрамора, его сады и фонтаны. Ещё один дом в субтропической дельте Рио-Хондо, где семья проводила зимы, аллеи в парке с могучими вечнозелеными дубами, на которые Мартинес так часто лазал ребенком. Отец, его коллекция самолетов и машин. Мать, так любившая по вечерам читать вслух романтические стихи…
Письмам, преобразованным в цифровые изображения, требовалось несколько дней, чтобы достичь «Энсенады» через цепочку ретрансляционных станций, но как только Терза получила первое, она начала отвечать. Читая строки, выведенные изящным каллиграфическим почерком, Мартинес узнал о ее первом учителе музыки Джулио, его остром носе и раздражительном нраве, о вилле-пирамиде на Хон-Рейче, построенной первым из Ченов, чтобы добиться известности и стать депутатом, о ещё одной драме Коскинена, случайно найденной в записи на борту «Энсенады». Терза много писала о своей беременности, об ощущениях, об изменениях, происходящих в ее теле.
Мартинес представлял, как она, склонившись над листом бумаги и отбросив пышные черные волосы за плечо, выводит ровные строки стеклянным каллиграфическим пером. Он писал, что скучает и что ей не стоит волноваться, если его письмо по какой-то причине задержится. Эскадра движется, впереди много дел, а битв пока не предвидится. «Люблю, Гарет», — добавлял он в конце, сам удивляясь, что эти слова больше не звучат фальшиво. А по мере того как одно письмо следовало за другим, перестал и удивляться.
Он регулярно обедал с леди Чен, и даже раз с капитаном Флетчером, когда тот пригласил к себе весь офицерский состав, был частым гостем в кают-компании, а потом, понимая, что должен ответить на гостеприимство, попросил разрешения использовать для приемов «Нарцисс» и получил одобрение командира. Первой была приглашена на обед сама леди Миши, затем лейтенанты, а потом и весь офицерский состав. Эспиноза и Аютано стояли у шлюза в белых перчатках, помогая приглашенным подняться на борт. Кулинарные способности Перри были оценены по заслугам, а капитан Флетчер, как знаток, особо похвалил вино из погребов Ченов, о запасах которого позаботилась Терза. После этого «Нарцисс» превратился в своего рода клуб для младших офицеров, где можно было выпить, поболтать и перекинуться в карты и куда никто не требовал приходить в парадной форме. Однако, несмотря на неформальную обстановку, Мартинес старался как можно меньше общаться с Чандрой Прасад, как, впрочем, и с другими членами команды противоположного пола.
К концу месяца к эскадре леди Чен присоединился ещё один тяжелый крейсер, поврежденный во время мятежа на Харзапиде и стоявший с тех пор в доке на ремонте. Теперь эскадра включала восемь кораблей, половина из них тяжелые. Чтобы новички освоили новую тактическую схему, пришлось немало поработать всем вместе, но в остальном мало что изменилось. Учения, проверка отсеков, обычная флотская рутина. Светская жизнь по вечерам. Казалось, «Прославленный» будет вечно кружить по орбите Сейшо, ожидая неизвестно чего. Угроза наксидов начала забываться, как старый смутный сон.
Пробуждение наступило внезапно.
Когда пришел вызов, Мартинес записывал очередное письмо Терзе. С нарукавного дисплея смотрела леди Миши Чен, лицо которой превратилось в суровую маску.