— Девочки, я сегодня пас, хочу зайти к Пашечке, так переживаю за него, так соскучилась!
Экран телефона начинает расплываться перед глазами, и я делаю глубокие вдохи, чтобы задержать непрошенные слёзы.
Вот теперь всё правильно, Ева. Всё как ты и думала.
Только почему же так больно, будто клеймом раскалённым что-то выжигают в районе груди?
Павел
К пятнице уже вполне оклемался и смог традиционно уехать домой на выходные. Только отец весь вечер пятницы не мог успокоиться, что я себя не берегу, надо бы еще отлежаться, а не мчаться, что дурной, подождёт моя работа. А в субботу мы около сервиса вместе с па и Егором осматривали очередной Вольво, который отец рассматривал для приобретения.
— Ну, что скажешь по этой машинке, Егор?
— Эта хоть и не нова, но куда получше прошлых претенденток, — говорит Егор, разгибаясь и протирая руки ветошью.
— Тогда я её возьму, пожалуй.
Пытаюсь предложить выкупить у него ту машину, на которой я езжу сейчас, но отец и слушать меня не хочет. Ладно, придётся придумать другой способ, как сказать спасибо родителю за всё, что он для меня делает.
В воскресенье, поработав до обеда, спешу домой, чтобы выехать в Москву. Подхожу к дому и вижу на скамейке смутно знакомого мужчину, только изрядно постаревшего и осунувшегося, в одежде не первой свежести.
— Дядя Дима? — спрашиваю, остановившись рядом. Я даже отчество его не помню, всё же еще ребенком был, когда видел его последний раз. Мужчина поднимает на меня мутные глаза с красными прожилками, на его лице я вижу всё отражение мыслительного процесса, чтобы узнать меня. — Я Паша, сын Виктора Александровича, помните меня? — и тут же жалею, что не прошел мимо.
— Пашка, какой вымахал, — Евин отец растягивает сухие потрескавшиеся губы в улыбке, позволяющей увидеть отсутствие у него пары передних зубов. — А где моя Тамарка, не в курсе? Такое тяжелое время настало, думаю, кто ж меня поддержит, как ни семья моя единственная. Стучу домой, а там люди чужие открывают, говорят, их это хата теперь.
— Тамара Михайловна умерла три года назад.
— Вот те на. Как же так? Как жаль, как жаль…, - говорит, а я по лицу вижу, что жаль ему только свои не свершившиеся планы. — А про Евку что знаешь? Вот же ж имечко мать выбрала, тьфу. Говорят, она богатого себе в мужья выцепила.
— Ваши сведения устарели. Ева теперь со мной, — чеканю медленно. И пусть я немного ускорил события, так всё и будет.
— С тобой? Так ты шпана ещё, — скалится Дмитрий. — Как найти её? Думал, присмотрит за родным отцом на старости лет. Извинюсь, и заживём, всё у нас хорошо будет.
— Ева здесь больше не живёт. И вам нечего тут делать. А извиниться лучше на кладбище сходите на могилу Тамары Михайловны, — сую ему в руку пару смятых банкнот из кармана. — А это на проезд обратно. Иначе в следующий раз говорить по-другому будем.
И скрываюсь в подъезде. Долго думаю, рассказать ли про эту встречу Еве, и решаю умолчать, не стоит человек этот её переживаний, и даже не забытым быть не стоит.
Еву в следующий раз вижу только в понедельник. Жадно рассматриваю её фигуру со спины, когда она что-то выводит на доске. Сегодня она в брюках, подчёркивающих бёдра, и свободно струящихся дальше по ногам, и простой белой рубашке. Соскучился. А она и не смотрит в мою сторону.
Еле высиживаю до конца пары, дожидаюсь, пока все покинут аудиторию, якобы копаясь с идеально завязанными шнурками, и иду к ней.
— Ты почему на сообщения мои не отвечаешь?
— Мешать вам не хотелось, — бормочет, делая вид, что очень занята перекладыванием тетрадок. Ну да, по фэн-шую они должны лежать на том краю стола.
— Ты о чём вообще?
— Иванышкина хорошо за тобой ухаживала? — глаза свои поднимает и расстреливает меня в упор.
— При чём тут Лина? — как баран на неё смотрю.
— Лина, значит…, - шепчет убито.
— Так, я попробую оправдаться, хотя пока не совсем понял, в чём меня обвиняют, — примирительно вскидываю руки. — За эти дни ко мне никто не приходил, и Лина в том числе. Я лежал в своей комнате один и лечился.
Вижу, что хочет мне поверить, но…
— Но она сказала своим подружкам.
— Я понятия не имею, что она и кому говорила, — начинаю закипать снова, — но ко мне она не приходила, а пришла — не пустил бы.
…Не верит.
Горечь разливается внутри. Вроде и не должен, но намерен доказать, что мне есть дело только до Евы. Беру с её стола ключ, разворачиваюсь к двери и закрываю аудиторию с нами двумя изнутри.