Она моя.
Я забираю ее. Сегодня вечером, на Рождество, навсегда. Она единственная для меня.
— Итак, что вы думаете? — Спрашивает Мейсон.
— Что?
— Насчет выхода на европейский рынок?
Я качаю головой, пока мои мысли кружатся. Я, блядь, не могу мыслить ясно.
Я оглядываю зал в поисках своей девочки, но нигде ее не вижу.
Каждый раз, когда я пытаюсь ее найти, ко мне подходит какой-нибудь ублюдок и начинает разговаривать. Мне хочется крикнуть им, что прямо сейчас у меня есть дела поважнее, например, найти свою вторую половинку, но я прикусываю язык. Теперь, когда я знаю, что она здесь, я не хочу терять ни секунды без нее.
— Я не знаю, — огрызаюсь я немного слишком резко. Я делаю глубокий вдох, когда вижу, что он выглядит обиженным. — Прости, Мейсон. Я просто… немного на взводе. Приходи поговорить со мной об этом в понедельник. На рождественской вечеринке никаких разговоров о работе.
— Понял, — говорит он с кивком, прежде чем отступить.
— Хэй, Мейсон, — окликаю я, прежде чем он исчезает.
— Да?
— Вы где-нибудь видели Колин Кэмпбелл? Девушку в красном платье.
— Нет, извините, босс. Вероятно, вы сможете найти ее со сцены.
Мой пульс учащается, когда я смотрю на сцену с группой. Я спешу к ней, игнорируя всех людей, пытающихся заговорить со мной. Я спешу мимо всех них и взбегаю по ступенькам.
Группа заканчивает свою песню, пока я вглядываюсь в толпу знакомых лиц, выискивая среди них самое великолепное.
Я так сосредоточен на ее поисках, что не замечаю, что группа не начинает новую песню. Все начинают поворачиваться ко мне, прекращая свои разговоры и выжидающе глядя на меня.
Когда я наконец замечаю ее у рождественской елки, выглядящую даже лучше, чем я помнил, вокруг царит тишина.
— Речь! — Гари выкрикивает. — Речь!
Дерьмо.
Певец подходит и протягивает мне микрофон.
— Всем добрый вечер. — Я делаю глубокий вдох, одним глазом поглядывая на свою девушку. Она смотрит на меня своими глазами лани, выглядя как дьявольский ангел в этом красном платье. Я пытаюсь не думать обо всех тех вещах, которые я хочу с ней сделать — грязных вещах, которые оставили бы от этого платья лохмотья на полу.
Я не могу делать это, глядя на нее. Мои мысли продолжают возвращаться в самые грязные места.
— Эта компания была бы невозможна без всего вашего усердия, — говорю я, продолжая бессвязно болтать, стараясь не смотреть на нее. Это оказывается невыполнимой задачей. Мой взгляд продолжает скользить по ее чувственному телу. Эта женщина была создана для того, чтобы стоять перед рождественской елкой. Я хочу просыпаться с ней каждое рождественское утро до конца своей жизни. Я хочу повесить чулки над ревущим огнем, а потом трахать ее под ними всю ночь напролет, пока огонь не погаснет. Я хочу испечь с ней имбирные пряники, а потом съесть ее киску, пока они запекаются в духовке.
— И большое спасибо всем семьям моих замечательных сотрудников, — продолжаю я, едва осознавая, что говорю. — Ваша поддержка очень много значит для всех нас.
Все начинают хлопать, включая Колин. Я с трудом сглатываю, наблюдая, как ее большие круглые груди покачиваются в такт движению. Я отвожу взгляд, прежде чем стану твердым как камень перед всеми этими людьми.
— Приятного вечера, — говорю я, заканчивая. — С этого момента бар открыт.
Все ликуют, кроме Андреа. Она хмуро смотрит на меня.
— С праздниками, — говорю я и возвращаю микрофон певцу.
Он начинает новую песню, когда я спрыгиваю со сцены и направляюсь прямо к своей девушке. Толпа расступается, когда они видят напряженность в моих глазах, когда я несусь через зал, чтобы добраться до нее.
Она смотрит прямо на меня с застенчивой улыбкой, когда я выхожу из толпы с бешено колотящимся сердцем.
Наверное, я слишком стар для нее. Мне тридцать семь, в волосах начинает пробиваться седина. Этой девушке, должно быть, около двадцати двух. Она выглядит зрелой и гибкой и готовой к тому, что мужчина постарше научит ее нескольким вещам о ее прекрасном теле.
Людей может волновать наша разница в возрасте, но меня — нет. Меня ни в малейшей степени не беспокоит, что между нами есть разница.
Ничто не помешает мне сделать ее своей. Особенно ожидания общества. Меня не волнует, что люди скажут по этому поводу. Возраст не будет иметь никакого значения, когда я оставлю ее одну и сниму это платье.
— Хорошая речь, — говорит она своим приторно-сладким голосом.
— Я не пыталась произносить речь, — говорю я, чувствуя, как по моей коже бегут мурашки. — Я искал тебя.