Выбрать главу

Игнат поднял глаза на старуху. Та молчала, лишь смотрела на экран терминала, где мигала красная кнопка «Подтвердить», и в этом взгляде было столько голой, животной потребности, что у Игната аж хуй дернулся в штанах. Правила запрещали такие действия без кучи согласований и психиатрической экспертизы, без обследования прямой кишки на предмет скрытых девиаций. Но Игнат знал, что все эти правила давно уже спущены в утиль вместе с теми, кто их писал, и вместе с их гниющими жопами. Он посмотрел на старуху, на ее ватник, на веревку, которой она подпоясалась, и подумал о своей матери. Она умерла десять лет назад, когда отключили систему жизнеобеспечения в его родном спальном районе — просто перекрыли трубы с горячей водой и газом, признав микрорайон нерентабельным, как использованный презерватив. Игнат тогда работал в ночную смену и не успел. Он приехал, а в окнах уже чернота и пустота, холодная, как член утопленника, а тело увезли в общую могилу для неопознанных, потому что документы сгорели вместе с квартирой, превратившись в серую труху, похожую на высохшую сперму. Он так и не смог ее похоронить по-человечески, не смог даже подержать ее за руку, когда она подыхала в одиночестве, и эта мысль жгла его сильнее, чем триппер.

Он нажал «одобрить», даже не взглянув на предупреждение системы о том, что ответственность за психосоциальные последствия ложится на инициатора и оператора, и что сам он теперь по уши в дерьме. В соседнем зале, отгороженном толстым стеклом, ожил принтер. Гудение его сервомоторов перешло в низкий, вибрирующий гул, который ощущался подошвами ботинок и яйцами, заставляя их вибрировать в такт. Загорелись все индикаторы, сигнализируя о начале экстренного цикла печати, будто машина собралась кончить, да так, что мало не покажется. Игнат вышел из-за стойки и, жестом пригласив старуху следовать за собой, словно сутенер, ведущий клиента к шлюхе, направился в цех.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Они стояли у огромного смотрового окна, за которым лазерная головка с хирургической точностью, достойной лучшего маньяка, наносила слой за слоем. Принтер работал не как обычно, послойно наплавляя протез. Он создавал нечто иное, нечто, от чего у любого нормального человека волосы встали бы дыбом, а из жопы потекло. Сначала на стальной платформе из порошка спекался скелет — изящный, тонкий, женский, такой, что сразу хотелось на него залезть и облизать каждую косточку. Потом лазерная головка сменилась другой, которая начала наносить полимерную матрицу, имитирующую мышцы, прорабатывая каждый пучок, каждую жилку. Это было завораживающе и жутковато, как если бы ебал свою мертвую мать. Затем в дело вступили инжекторы, напыляющие кожу — слой за слоем, создавая не просто покров, а текстуру, поры, мелкие морщинки. Машина выплевывала лист за листом, сложную внутреннюю микросхему нервной системы, которую потом встроят в основу, словно сперму в матку. И через двадцать минут, которые показались Игнату вечностью, полной боли и невыносимого стояка, цикл завершился. Платформа выехала из камеры постобработки, где детали обдувались воздухом и очищались от остатков порошка. На ней лежало тело.

Женщина лет сорока, абсолютно голая, с идеальной, но какой-то неестественно чистой кожей, без единого изъяна, без родинки, без шрама, с длинными темными волосами, рассыпавшимися по металлу, словно нефть по воде. Глаза ее были закрыты, грудь не вздымалась от дыхания, но в паху темнел аккуратный треугольник волос, влажный и манящий, как вход в пещеру. Старуха, кряхтя, как при долгом онанизме, перегнулась через невысокое ограждение и, не обращая внимания на протоколы безопасности, на запреты и на то, что ее могут за это расстрелять, подошла к платформе. Ее темная, морщинистая рука, пахнущая землей и старостью, легла на безупречно гладкую щеку дочери. Она погладила ее, и в этом жесте было столько отчаянной, сорокалетней тоски, столько нерастраченной нежности, что у Игната перехватило горло, а в паху дернулось уже по-настоящему.

Веки женщины дрогнули и открылись. Глаза были живые, влажные, блестящие, но в них стояла абсолютная пустота новорожденного, пустота выжженной пустыни, еще не наполненная опытом и памятью. Зрачки бессмысленно двигались, фокусируясь на свете, на лице склонившейся над ней старухи. Женщина моргнула раз, другой. Потом медленно села, опираясь на руки, и Игнат увидел, как набухли ее соски, твердые, как маленькие лазерные головки. Полимерные мышцы слушались ее идеально. Старуха обхватила ее голову руками, прижала к своей груди в ватнике и заплакала — беззвучно, по-стариковски, одними слезами, которые катились по глубоким морщинам и падали на идеальную кожу дочери. Игнат смотрел на них и чувствовал в груди странный спазм, смесь боли и возбуждения. Ему вдруг до физической рези захотелось, чтобы кто-то вот так же обнял его, прижал к теплой, живой груди. Чтобы он мог обнять маму. Но мамы не было, и не будет, а хуй его стоял, как бетонная свая, на этот траурный пиздец.