Он вернулся в свою каморку. Старуха с дочерью остались в цехе — он махнул рукой, давая понять, что может не спешить, пусть хоть обкончаются там от счастья. Система уже зафиксировала выдачу, его дело было сделано, его жопа прикрыта, по крайней мере, пока. Игнат сел за терминал. Пальцы сами, на автомате, с проворством опытного онаниста, вбили запрос в архив городского департамента здравоохранения, остатки которого чудом сохранились на древних, загаженных порнухой серверах. Он нашел биометрию своей матери. Не полный слепок сознания — таких данных у государства никогда не было, только у частных корпораций, давно канувших в лету вместе с их акционерами, чьи гнилые жопы, наверное, сейчас сосут черви. Там хранились лишь остаточные данные с медкарт: снимки томографии, трехмерные сканы лица, параметры скелета, группа крови, генетический код. Всё, что можно было наскрести для грубой биологической репликации, для создания пустой, красивой оболочки.
Система, проанализировав запрос, выдала сухое предупреждение, высветившееся красным на черном фоне, как менструальная кровь на белых простынях: «Качество реконструируемой матрицы: 23%. Наличие личностных данных — 0%. Возможны необратимые когнитивные искажения, отсутствие долговременной памяти, полная потеря идентичности. Биологический объект будет обладать лишь внешним сходством, как силиконовая пизда, на которую ты дрочишь по ночам. Продолжить?» Игнат колебался секунду. Он представил лицо матери, каким оно было до того, как она сдала, постарела и умерла в холоде, до того, как ее глаза остекленели. На томограммах она была молодая, лет тридцати пяти. Красивая, с твердыми скулами и упругими губами. Улыбающаяся, как на одной единственной уцелевшей в его памяти фотографии, которую он, бывало, доставал, когда дрочил в одиночестве. Он нажал «да», чувствуя, как по позвоночнику пробегает электрическая дрожь предвкушения.
Процесс пошел по второму кругу. Гул принтера, как голодный зверь, разбудил старуху и ее дочь, которые тихо сидели в углу цеха на ящиках из-под расходников, обнявшись, словно любовники после оргазма. Женщина с пустыми глазами, облаченная в какой-то старый, засаленный халат, найденный там же, равнодушно смотрела на то, как машина создает еще одно тело, с таким же выражением, с каким смотрят на садящегося на унитаз сантехника. Игнат не обращал на них внимания. Он ждал, затаив дыхание, сжимая вспотевшими пальцами край стола. Через час, показавшийся бесконечной пыткой, полной надежды и ужаса, принтер закончил. Загорелся зеленый индикатор «Готово».
Игнат вошел в цех один. Старуха и ее пустая дочь даже не обернулись, забившись в свой угол. На платформе лежало тело его матери. Оно было именно таким, как на той старой фотографии — молодая женщина с русыми волосами, уложенными в простую, старомодную прическу, с легкой, застенчивой улыбкой на спокойном, красивом лице. Тело было безупречным, горячим, живым. Она открыла глаза. В них не было пустоты, как у первой женщины. В них был страх и непонимание, чистое, животное, как у загнанного зверя. Она села, зябко повела плечами, прикрывая руками грудь, которая оказалась тяжелой и красивой, с темными, набухшими сосками. Посмотрела на Игната долгим, изучающим взглядом, скользнула по его лицу, по его дрожащим рукам, по ширинке, которую неприлично топорщило. И спросила голосом, который он помнил, но который звучал сейчас иначе, отстраненно, холодно, как сквозь толстый слой стекла.
— Ты кто? Где я? Что это за место? Почему здесь так воняет озоном и жженой пластмассой?
Игнат шагнул к ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выскочить и упасть к ее ногам. Он начал объяснять, сбивчиво, торопливо, захлебываясь словами и слюной, что он сын, что ее не стало давно, десять лет назад, что она умерла в холоде и одиночестве, а он смог, он сумел, он напечатал ее, вернул. Женщина слушала, нахмурившись. Потом на ее лице появилась недоверчивая, даже брезгливая усмешка, которая исказила красивые черты, сделав их чужими и враждебными. Она засмеялась, но смех был резким, неприятным, каркающим.