Возможно, она так же не поймет, что он сделал с ее телом, как и с моделями из его класса. Может быть, все, что он сделал, сделав ее сегодня своим произведением, дало Брук что-то еще, о чем она могла бы наорать на него позже. Но понимала она это или нет, он, по крайней мере, поделился с ней всеми своими надеждами и мечтами о них двоих. Это и его любовь были всем, что он мог дать любимой женщине.
Он вышел из квартиры и запер ее на ключ, который дал ему Майкл. И усмехнулся, когда положил в карман, зная, что никогда его не вернет.
Глава 17
Когда Джессика остановила свою машину на стоянке, солнце едва взошло. Она закинула сумку, лежавшую на пассажирском сиденье, через плечо и быстрым шагом направилась к зданию. Отчаянный призыв Брук не имел смысла, но она все равно сюда примчалась. Ее дочь нуждалась в ней, и это было единственное, что имело значение.
Может быть, Брук беспокоилась о том, что сегодня врачи найдут что-то еще. Может быть, она боялась проснуться и обнаружить, что у нее уже нет груди. Любая женщина будет обеспокоена.
Дверь в квартиру была приоткрыта, чтобы она могла войти. Приняв молчаливое приглашение дочери, Джессика проскользнула внутрь и закрыла за собой дверь.
– Брук?
– В спальне, мам. Поторопись. У нас не так уж много времени.
Ноги Джессики летели по полу, сумка подпрыгивала у нее на боку. Она остановилась и перевела дыхание, когда увидела свою почти голую дочь, стоящую перед зеркальной дверью шкафа.
– О мой Бог. Ты только взгляни на себя.
Она на цыпочках пересекла спальню и посмотрела на грудь дочери. Одна была исписана. Джессика наклонила голову. Это было стихотворение… нет… это было…
– Строка из Писания?
Брук кивнула.
– Да. Из Песни Соломона. Именно здесь царь Соломон делал комплименты груди своей возлюбленной.
– Дорогая, у тебя на спине картинки… и символы… и много слов.
– Знаю. Я даже не могу их все увидеть. Мне нужно, чтобы ты это сфотографировала… на случай, если их потом уберут. Он оставил свободной от изображений, только грудь, которую будут оперировать, и это почти единственное место на коже, которое ничем не покрыто.
Джессика оцепенело кивнула.
– Да. Вижу. Ты уверена, что хочешь, чтобы я сфотографировала?
– Да, – сказала Брук, любуясь символами, украшающими ее плечи. – У меня анкх (Прим. Переводчика: ankh – древнеегипетский символ означающий жизнь) на плечах и узлы бесконечности на обеих руках. Сзади не все видно. Я не хочу, чтобы что-то из этого было потеряно.
– Здесь есть еще два стихотворения. Одно из них Элизабет Барретт Браунинг. Другое – Роберта Браунинга. Я одобряю оба варианта.
– Если думаешь, что это здорово, ты должна увидеть мою задницу. Надпись была достаточно крупной, чтобы я могла прочитать ее в зеркале, – сказала Брук, глядя на потрясенную мать.
– Он писал стихи на твоей заднице? Думаю, я завидую.
Брук рассмеялась, когда брови ее матери приподнялись. Она спустила трусики, чтобы показать ягодицы самой эпатажной женщине, которую она когда-либо знала. Упомянутая женщина очень предсказуемо закрыла рот рукой и громко рассмеялась.
– О Боже… он просто изумительный, как я себе ипредставляла. Даю ему двойные баллы за оригинальность.
– Ну, по крайней мере, он сформулировал это как вопрос. Судя по историям, которые я слышала, это больше, чем когда-либо делал любой любящий покомандовать мужчина Ларсон.
Джессика скорчила гримасу и пожала плечами.
– Верно, – признала она, кусая губу.
Она смотрела, как ее дочь восхищается собой, в том числе своим разукрашенным задом.
– Разве ты за это не злишься на Дрейка? Похоже, он использовал перманентные маркеры. Это не смоется, до того как ты поедешь в больницу.
Брук вздернула подбородок.
– Ну, сначала я разозлилась… пока не увидела свою задницу. Этим он меня пронял. Признаюсь, к этому мужчине у меня слабость.
Брук сердито взглянула на мать.
– О, давай, выскажись. Знаю, ты умираешь от желания сказать «я же тебе говорила». Я знала, что ты будешь смеяться, когда это увидишь, но я не смогла сделать достаточно селфи со всех нужных мне ракурсов. Ты была единственным человеком, которому я могла позвонить.
– Верно, – сказала Джессика, снимая сумку с плеча. Она положила её на смятую кровать и улыбнулась мятым простыням, доставая камеру из сумки. – Так что ты собираешься с ним делать? Оставишь его без серьезных последствий?
Брук фыркнула и посмотрела через плечо, когда мать сняла крышку объектива. Первая фотография запечатлела задумчивое выражение ее лица, когда она размышляла о судьбе Дрейка. Следующая поймала злую улыбку, когда она обдумала иронию того, что он сделал.
– Мам… У меня может быть рак. Мне может не хватить времени, чтобы с ним поквитаться.
Джессика опустила камеру.
– Или у тебя может не быть рак… давай остановимся на этой мысли и запланируем его конец.
– Но разве ты не понимаешь. В этом весь смысл, – сказала Брук. – Как я прямо сейчас могу сказать Дрейку, что люблю его? Я… все в моей жизни запуталось.
Джессика поднесла камеру к глазу.
– Я знаю, что так и есть. Дорогая, снова скинь трусики.
Вздохнув, Брук спустила трусики. Затем, передумав, бросила их на пол и вышла из них. Дрейк нарисовал слова на тыльной стороне ее бедер, а также на ягодицах. Большинство терминов, покрывавших ее тело, были просто положительными мыслями, которые кто-то назвал бы повышением самооценки. Какой бы термин она ни использовала в отношении его работы, это был самый нелепый, любящий и чудесный поступок, который она могла придумать. Который кто-то когда-то для нее делал.
Но помимо романтических жестов, она также знала, почему этот трус скрылся ночью. Его уход поздним вечером придал фразе «сунул, вынул и бежать», совершенно новый смысл после того, как он доставил ей тройной оргазм… трусливый ублюдок.
Конечно, Дрейк пропустил ее первую реакцию…а она визжала словно гарпия… и танец шока перед зеркалом, когда увидела, насколько была покрыта рисунками. Она никогда больше не сможет спокойно с ним спать из-за беспокойства о том, что он может с ней сделать, пока она будет без сознания. Нет, он не был совершенно вне подозрений, как бы она ни была очарована его художественным даром.
– Ну, это определенно злобный взгляд, – сказала Джессика, отрываясь. Она не хотела упустить ни одного ракурса. Дрейку, должно быть, понадобилось несколько часов, чтобы проделать всю эту работу.
– Я просто подумала о том, что произошло до того, как Дрейк прошлой ночью начал свой арт-проект.
– Действительно? Это был ужасно хмурый взгляд. Все было так плохо? – спросила Джессика.
Брук фыркнула на любопытные вопросы матери.
– Это было лучшее, что мужчина мог сделать женщине, чтобы отвлечь ее от ее проблем.
– Превосходно. Я знала, что у него большой потенциал. И чертовски надеюсь, что однажды ты решишь выйти за него замуж. Дрейк такой непредсказуемый, но в то же время очень успокаивающий. Это прекрасное сочетание.
– Что как раз и является моей проблемой, – сказала Брук.
– А я подумала, что сегодня утром тебя больше всего беспокоили пять перманентных фломастеров, разукрасивших твое тело.
Брук фыркнула.
– Ты шутишь? Представь, что скажут врачи и медсестры, когда это увидят. Я уверена, что их шок будет стоить как билет на хороший спектакль. Впрочем, мою задницу никто не увидит. И если ты расскажешь моим тупым сводным братьям… или их отцу… что там написано, клянусь, я больше никогда с тобой не заговорю.
– Не скажу… повернись-ка, – приказала Джессика, делая снимки спереди, когда ее дочь повиновалась. – Мне нравится весь символизм, который он использовал. Хотя слова тоже очень красивые. Его искусство очень хорошо сбалансировано вокруг тебя.
Брук положила кулак на свое теперь обнаженное бедро.
– Я похожа на страничку из комикса Шейна. Не хватает только диалоговых пузырей вокруг слов.