- Да. Как Ивашку.
Толя отложил ложку, отставил недоеденную кашу, встал и пошел к полкам – искать.
Маруся не стала его останавливать, хотя уже точно знала, что никакой расписки он там не найдет. Она решила наварить праздничных леденцов, хоть событие им предстояло далеко не праздничное. Леденцы долго хранились, а Маруся хотела, чтобы у детей осталось напоминание.
Достав форму, она повернулась к керосинке и попросила:
- Нина, достань сахар.
- Ура! Мы будем делать леденцы! – завопила дочь.
Маруся долила керосин, взяла спички и услышала удивленный возглас Нины:
- Ой, тут бумажка лежит!
Маруся развернулась и, словно во сне, увидела, как Толя, мама и Нина, поставив горшочек с сахаром на стол, разворачивают обычный тетрадный лист.
- Рас-пис-ка, - по слогам прочитал Толя и, смахнув налипший сахар в горшочек, улыбнулся. – Мама, мы нашли! Это она?
Маруся выронила спички – так задрожали руки. Она увидела написанные собственной рукой фамилии и цифры, рядом с которыми стоял столбик подписей. Дата, кому сколько, итог в пятьдесят килограмм пшеницы – всё учтено. Не доверяя глазам, Маруся схватила лист. Шершавый, в крупинках сахара, с яркими буквами химического карандаша. Настоящий.
- Маруся! Кто документы в сахар кладет? – всплеснула руками мать.
- Я кладу! – рассмеялась Маруся, прижав расписку к груди, словно любимого котенка. – Пришла вечером, подумала, где бумажка точно не потеряется, и положила в сахар! Потому что стоит под крышкой и выше всех на полке!
- Теперь тебя не заберут? – спросил Толя.
- Не заберут, никуда теперь меня не заберут!
- А если бы ты не стала леденцы делать? – причитала мать. – Мы бы этот сахар до Нового года не тронули! Непутевая ты, Маруська!
- Так мы будем делать леденцы или нет? – по-деловому осведомилась Нина.
Хохоча и плача, не выпуская из рук драгоценной расписки, Маруся расцеловала детей и мать, наварила леденцы и, едва наступило утро, помчалась в администрацию.
Входила она в кабинет Матвея Николаевича степенно и величаво, с горделиво вскинутой головой и улыбкой на лице. От того, как она шла, Матвей Николаевич даже карандашом перестал стучать.
- Вот, - Маруся шлепнула перед ним развернутую расписку. – Я же говорила, то зерно выдано по велению Митрия Алексеича! У меня всё учтено!
Матвей Николаевич взял в руки расписку, прочитал и заключил:
- И правда выдано. Фамилии есть. И подписи на месте. Возможно, я вас еще вызову, а так, в целом, вы, Мария Григорьевна, можете быть свободны. Спасибо за вашу аккуратность, - взгляд матерого хищника соскользнул с Маруси и устремился за её спину и чуть вбок. – Дмитрий Алексеевич, так что вы мне про вороватость Марии Григорьевны рассказывали?
Маруся обернулась. Дмитрий Алексеевич, белый, словно сметана, рухнул перед ней на колени. Глаза выпучились и на фоне вытянутого морщинистого лица стали круглыми, седая остроконечная бородка встопорщилась. Председатель колхоза, трясясь, словно лист на ветру, протянул крючковатые руки и выдохнул:
- Маруся! Не губи!
Маруся ничего ему не ответила. Молча вышла и прикрыла за собой дверь. А Дмитрий Алексеевич остался под прицелом неподвижных стылых глаз, каких сроду не бывает у человека.