Отец сделал несколько затяжек и поднял глаза на взволнованного сына.
— Стало быть, ты ее любишь?
— Ну, конечно, люблю! Я уже говорил об этом и еще сто раз повторю: люблю, люблю, люблю!
— Это самое главное, сынок, чтобы любить. Главное, но не все. Любовь любовью, а жена — это и друг на всю жизнь, и мать детей твоих, и хозяйка дома твоего, и радость твоя, и опора в трудную минуту, вот что такое жена, сынок. Такую ли ты спутницу себе выбрал, Фалах? Может, все-таки поторопился?
…Сейчас, думая о семи годах своей жизни с Розой, Фалах мог сказать без всякого преувеличения — Роза была женой, о которой можно было только мечтать. Казалось, с легкостью и радостью она поддерживала в доме безукоризненный порядок, не привлекая Фалаха, как это водится во многих семьях, к домашним, чисто женским делам. Ее забота о нем была заботой любящей жены, и его белоснежные сорочки были ее гордостью, и она готова была менять их ежедневно. Роза любила только его одного, его, Фалаха. Другие мужчины для нее просто не существовали. И Фалаха она никогда не ревновала, полагая, что он чист перед нею так же, как и она перед ним…
Жизнь показала, что не ошибся он в своем выборе, да и не один день он, Фалах, знал Розу. Другие девчонки уже с седьмого класса напропалую кокетничали с мальчишками, а Роза рвала записки от парней, не читая, потому что уже тогда для нее не было никого, кроме Фалаха. А разве в институте не могла она подружиться с каким-нибудь стоящим парнем? Могла, конечно, если бы захотела. А она ждала Фалаха… И готовила она прекрасно. Фалах до сих пор помнил ее обед в тот день, когда он после окончания института приехал в Казань. Он не мог нахвалиться, а Роза сетовала, что на газовой плите вкусно не приготовишь, вот если бы в печке. И ему было радостно, что она хотела сделать все, чтобы ему, Фалаху, было хорошо. А ведь другая послала бы в магазин за десятком яиц, да за пачкой пельменей и поторопила бы еще вдогонку: «Шустрей, мой мальчик!». А потом предложила бы самому пожарить яичницу, сварить пельмени и накрыть на стол. Другая, может быть, но не Роза…
— Ты спрашиваешь, отец, не торопился ли я. Нет, я все хорошенько обдумал, — Фалах, забыв, что отец считает его некурящим, потянулся к сигаретам и закурил. — И расписались мы, признаться, уже два года тому назад. А что касается друга, то лучшего, чем Роза, мне не надо, и матерью она будет отличной, и хозяйкой, можешь не сомневаться. И прошу тебя, не терзай меня больше расспросами, я ведь не каменный, могу не выдержать, уйду и не вернусь!
— Ладно, сынок, не горячись. Уж такой у тебя отец дотошный, до всего докопаться хочет. Ты мне вот что скажи, кто из вас кому предложение сделал — ты ей или она тебе?
— А это очень важно, отец? Какая разница, если мы любим друг друга?!
— Для тебя нет разницы, а для меня есть…
— Ну, я, я, я! — не выдержал Фалах. — Я просил Розу стать моей женой.
— Это уже по-мужски, — лицо отца посветлело, — это уже хорошо.
— Да какое это сейчас имеет значение, отец?
— Большое, сынок, большое. Вот, если бы… — Он не договорил — во двор с шумом и криком втянулся утиный выводок. — Вот ненасытные! Уже проголодались!
И отец выбежал из домика дать уткам корм. Возле корыта виляла хвостом соседская собака.
— У, паршивая, — замахнулся на нее поленом отец, — только и караулишь, как бы поживиться за счет уток.
Собака отбежала в сторону, беззлобно рявкнув, свое дело она знала.
— Что уткам ни налью, половину съедает пес проклятый, — пожаловался Фалаху отец. — Весь в хозяина, тот тоже все за чужой счет норовит в рай попасть.
Беспородный пес тянул носом вкусный воздух, вилял пушистым хвостом, умильно поглядывал в сторону уток умными карими глазками, но подойти не решался.
— Живая душа, — сказал Фалах, — можно было бы и приветить собаку, небось, не объела бы наших уток. Без собаки и дом не дом.
— Это уж точно, — недобро усмехнулся отец, — без собаки какой дом. Только мне и одной хватит — твоя матушка на меня всю жизнь лает.
Отец испуганно оглянулся, не слышит ли ненароком его жена, приложил палец к губам и, осторожно ступая, принес из чулана большого дома бутылку водки и кругляшок казылыка. Махнув сыну головой, отец повел его в сад, запер калитку. В саду, где стояли ульи, царил неповторимый аромат смородины, мяты, липы, пахло разноцветьем трав. В пронизанном солнцем безветренном теплом воздухе гудели трудяги-пчелы. Фалах замахал руками.
— Не суетись, сынок, — сказал отец, — так ты их только разозлишь. Ты их запахом привлек непривычным, вот они и любопытствуют. Я их сейчас дымком отважу. — И отец зажег дымарь.
Пчелы отстали. За густыми зелеными ветвями показался маленький, словно игрушечный, домик в одну комнату. Там стояла резная деревянная кровать, две тумбочки, круглый раздвижной столик, стулья. Все это Фалах видел впервые.