В министерстве его объяснений по вопросу о выполнении плана во внимание не приняли. Там разговаривали жестко: «Почему вы, Фалах Мухаметович, снизили темпы?» Не предприятие, у которого, слава богу, еще и директор есть, а он, Фалах, снизил темпы! Вот так. И вообще, как может поддерживать производственную дисциплину человек, сам не дисциплинированный, чему пример его опоздание? И есть ли вообще у товарища Мухаметова желание работать на данной должности надлежащим образом?
Так с Фалахом в министерстве никогда не разговаривали, он был уважаемым представителем своего автохозяйства, числился перспективным специалистом. Его опоздание было, очевидно, воспринято, как зазнайство, поэтому ему и всыпали, что называется, по первое число, никаких оправданий для него не было.
Раздосадованный и на себя, и на Гасиму, он вернулся в автохозяйство уже к концу рабочего дня и с ужасом обнаружил, что его машина так и не появилась. Он не знал, что и думать, и напряженно всматривался в окно. Машины не было.
Фалах уже собрался уходить, когда в половине седьмого вернулась его «Волга».
У всех начальников, осознающих свое положение как нечто обязывающее соблюдать определенный никем не записанный ритуал, есть правило — не ждать шофера у выхода. Фалах снял плащ и сел за стол с деловым видом, будто ничего не случилось.
Неожиданно дверь широко распахнулась, и все тучи, что целый день собирались над головой Фалаха, мгновенно развеялись от одной улыбки Гасимы.
— Я так боялась, что вы уже ушли. — Гасима слегка запыхалась. — Жарко как!
Она расстегнула пуговицы модного летнего пальто, свободно, точно у себя дома, взяла со стола чистый лист бумаги и стала обмахивать им раскрасневшееся лицо. На Гасиме был черный батник с орхидеями; белые брюки в обтяжку напоминали белую фарфоровую вазу для цветов, и была она словно яркий букет в белоснежной вазе. Трудно было отвести взгляд от Гасимы, так она была хороша. Фалах сначала растерялся от ее бесцеремонности, хотя ему было приятно, что она так ведет себя, считая его, Фалаха, настолько своим человеком, что в его кабинет она может войти запросто, даже без стука. А Гасима, не дав Фалаху опомниться, уже щебетала:
— Фалах Мухаметович, если можно, не сердитесь, пожалуйста, вы же знаете, какие у нас в ателье порядки — ушла куда-то закройщица, а мне так срочно нужно для сцены платье, что пришлось ждать. Вы простите меня? — И Гасима кончиками губ поцеловала Фалаха. У Фалаха закружилась голова — и от ее беззаботного поцелуя, и от тонкого запаха духов, и от ее близости. Гнев, который бушевал в нем за несколько секунд до этого, остыл. Он снова был готов, не раздумывая, выполнить любое ее желание. А Гасима уже, удобно расположившись в кресле по другую сторону стола с видом серьезного посетителя, смотрела в глаза Фалаху.
— Фалах Мухаметович, могу ли я задать вам один вопрос?
— Сколько угодно, Гасима-ханум, хоть тысячу.
— Спасибо, я это учту на будущее, а сейчас у меня только один маленький вопрос, я уже боюсь сказать — просьба: не могли бы вы уделить мне сегодня два часа?
— Два часа? — переспросил Фалах. — И что же мне предлагается делать в эти два часа?
— В общем, ничего, просто составить мне компанию — у меня две контрамарки в оперный театр на первый концерт зарубежных артистов эстрады. Одну я взяла для вас. Ну как?
— Благодарю вас, Гасима-ханум, это прекрасно — и концерт, и ваша компания. Но мне еще надо взять дочку из яслей…
— Охо-хо, нелегко же вам приходится, — насмешливо протянула Гасима, — и дрова рубить, и печь топить, и корову доить, и за дитем следить. Да мужчина вы, Фалах Мухаметович, или нет? Извините, но я вас приняла за настоящего мужчину, который может распоряжаться своим временем. Или вы привыкли все делать только с разрешения жены или даже райкома партии? Ну, смотрите сами, если не можете. А может быть, не хотите?
Самолюбие Фалаха стоило только задеть. «Дурак я, — засверлила мысль, — мне приносят контрамарку на концерт, куда билеты не достать, и кто приносит? Женщина, поговорить с которой многие бы сочли за честь, а я еще кочевряжусь».