Фалах, спавший в гостиной на диване, утром решил все-таки уладить семейный конфликт, пытался заговорить с Розой, но она, словно язык проглотила, словно не слышала его и не видела. Молча приготовила завтрак, молча подала. Обида ее за ночь не только не утихла, но, похоже, возросла. Она проплакала, бедная, всю ночь, и глаза ее распухли, и ресницы были влажными от невысохших слез.
— Роза, — сказал Фалах резко, — что с тобой случилось, почему ты не хочешь меня даже выслушать?
— Со мной ничего не случилось, — всхлипнула Роза, — а вот что с тобой случилось вчера? — И она беззвучно зарыдала.
В таком виде ей просто нельзя было показываться на работе, и Фалах не мог допустить мысли, что она явится на работу в слезах и вызовет чьи-то пересуды. Да и сам он не смог бы работать, не успокоив жену.
— Слушай, Роза, за кого ты меня принимаешь? Как тебе не совестно подозревать меня черт знает в чем? Тебе показался какой-то запах духов, и ты уже фантазируешь себе невесть что! Ты меня любишь. Но ведь и я тебя люблю. Ты вчера беспокоилась, прости, я виноват, что задержался, тебя же предупредили, что я приду поздно. Вчера вечером из Москвы приехал представитель министерства, мужчина, между прочим. Пока его устроил в гостиницу, потом, как у нас говорят, пришлось его пасти, чтобы он был в хорошем настроении. Может быть, и духами от него пахло, я не учуял, — отчаянно стал врать Фалах.
— Почему же ты мне вчера ничего не объяснил? — вытирая слезы, сказала Роза потеплевшим голосом.
«Верит», — обрадовался Фалах и решил не выпускать ниточки.
— Вчера? Ты забыла, как ты меня встретила вчера. Я, усталый и злой на бездарно проведенный вечер, на убитое время, тороплюсь домой к жене и дочери, а меня встречают упреками, подозрениями, а нервы, знаешь, после работы уже совсем отказывают. И ты слушать ничего не хочешь. В другой раз буду посуду бить. — Фалах попробовал пошутить, но Роза не улыбнулась.
— А почему же ты сказал Хакимжану-абый, что остаешься в театре?
«Об этом я и забыл», — подосадовал Фалах.
— А, так ты из-за театра дуешься? Сама, между прочим, и виновата — знакомства с артистами тебе не хватало. Еду вчера в машине после работы, смотрю, твоя закадычная подруга, несравненная Гасима рукой машет. Остановился. Просит до театра подбросить. Не отказывать же человеку в такой малости.
— Но ведь ты не только подбросил, но и остался в театре.
— Ну, информации к размышлению у тебя больше, чем достаточно. Да, я остался, потому что Гасима обещала достать мне билеты на концерт зарубежных артистов — не каждый день они к нам, в Казань, приезжают. Думал, что московского гостя возьму с собой. Машину я отпустил, ведь за Розалией надо было спешить. Но твоя подруга, увы, слова не сдержала, и я пошел в гостиницу к товарищу из Москвы, чтобы свести его хотя бы в ресторан. Мест, конечно, свободных не оказалось, купили мы с ним в буфете бутылку коньяка, закуски всякой и посидели у него в номере. Чтоб успокоить нервы, в шахматы поиграли да заигрались слегка. А ты говоришь — женские духи…
Да, врать оказалось не так легко. Фалах аж вспотел. Но старался он не зря. Роза вся посветлела лицом, поверила его байкам. Но, одевая Розалию, она все-таки высказала Фалаху свою обиду:
— И все же, Фалах, тебе не следовало бы так со мной разговаривать. Мог бы и ты меня понять — я ведь целый день тоже на работе, да и вечером дома, как вторая смена — прибраться, ужин приготовить. Знаешь ведь, само ничего не делается. И тебя еще ждать надо, неизвестно, когда придешь. А пришел, сказал бы доброе слово, много ли надо женщине.
Этот выговор Фалах слушал уже с облегчением, это был уже мир.
С улицы послышался сигнал машины — Хакимжан-абый был на месте точно, как всегда. Фалах взял за руку дочку, которая, уже одетая, ждала его у двери, и помахал рукой Розе:
— Ладно, мать, нас ждут. Сегодня обещаю быть дома вовремя.
И Роза улыбнулась ему.
К вечеру были забыты все вчерашние неприятности, и за ужином Фалах и Роза весело шутили, любуясь друг другом и дочкой. После ужина Роза организовала большую стирку. Розалия все норовила помочь матери, и Роза то давала ей выжать носовой платок, то просила подать бельишко, чтобы повесить его на веревке. Фалах смотрел телевизор, но краем уха улавливал, что делается дома, и на душе у него было спокойно и радостно, что все обошлось. «Как хорошо, что отношения с Гасимой не зашли далеко, — удовлетворенно думал Фалах. — А не пришел бы в театр ее муж, кто знает, как кончился бы тот вечер? Конечно, она артистка. Ну и что? Еще Шекспир, кажется, сказал, что весь мир — театр, а все люди — актеры и каждому приходится играть свою роль. И чем Роза, нежная, милая Роза, хуже этой Гасимы?»