Давно Фалах не говорил Розе тех нежных слов, что услышала она от него в этот вечер.
…Сейчас, в больнице, Фалах еще острее чувствовал превосходство Розы над Гасимой, будь эта Гасима трижды неладна.
Почему не извлек он урока из того, уже достаточно горького опыта? Почему сегодня клянет то, что мог предотвратить вчера? Потому что силен иной человек что называется задним умом, и не все подвластно разуму.
…Гасима объявилась через неделю. Все эти дни Фалах и радовался, что нет от нее никаких вестей, видимо, поняла, что на служебную машину Фалаха рассчитывать нечего, — и с горькой надеждой поднимал телефонную трубку, ожидая услышать приятный звонкий голос. Сам он решил, что ни за что не будет ее искать, он даже случайно боялся встретить ее где-нибудь на улице. Но, вместе с тем, душу его томило желание снова видеть Гасиму, слышать ее, чувствовать ее близость. Его сердце, как муха в меду, завязло в тонкой паутине чар Гасимы, и не хватало сил выпутаться из них.
— Фалах Мухаметович, вы? — пропела в телефонную трубку Гасима, и Фалах пересохшими губами смог только выдавить:
— Да!
— Я соскучилась по вас, Фалах Мухаметович, как по брату родному. Как вы живете-можете? Какие новости дома? Все ли здоровы?
— Спасибо, Гасима-ханум, все хорошо, — Фалах наслаждался ее голосом, он забыл сразу о всех недавних неприятностях.
— Рада за вас, Фалах Мухаметович! А вы завтра после обеда не согласились бы составить мне компанию? А?
— А почему бы не сегодня? — выпалил, не раздумывая, Фалах.
— Можно бы и сегодня, только сейчас уже четыре часа, а вам еще дочку надо брать из яслей. Вы в прошлый раз так беспокоились за нее.
— А какие у вас планы на завтра?
— Вы взгляните в окно, Фалах Мухаметович, дни-то стоят какие редкостные, черемуха вовсю цветет, «травка зеленеет, солнышко блестит». Вот я и подумала — хорошо бы выехать за город, позагорать, шашлыки пожарить, отдохнуть на природе. А?
Предложение Гасимы было соблазнительно. Шашлыки на лесной полянке возле речки… А почему бы и нет? В институтские годы они с группой именно в такие погожие дни часто выезжали в Подмосковье, играли в волейбол, в футбол, кто посмелее купался, а потом жарили шашлыки и перемалывали их, иногда недожаренные, крепкими молодыми зубами. И недавно это было и давно уже. В Казани Фалах тоже собирался не раз организовать подобную вылазку, но все было недосуг, то одно мешало, то другое. А тут — приглашают. Почему бы и не согласиться? Вот только Роза с ее обонянием и чувствительностью как бы снова чего-нибудь не заподозрила. Да и стоит ли ее огорчать?..
— Спасибо, Гасима-ханум, за приглашение, но боюсь, что не смогу составить вам компанию, хотя мне очень хотелось бы и позагорать, и шашлыки пожарить, и вас увидеть. Но такой завал с работой, что вырваться нет никакой возможности. — Фалах не кривил душой, работы на самом деле было много.
— Да вы шутите, Фалах Мухаметович! Никогда не поверю, чтобы начальник на полдня не мог вырваться из своего кабинета. Не у станка же вы стоите, сами себе хозяин. Вас ведь и в райком вызывают, и в горком на совещания разные, заседания, еще не знаю куда. Какая уж проблема, скажите, пожалуйста!
— Все-то вы знаете, Гасима-ханум, — Фалах улыбнулся ее наивной подсказке. — Но у меня действительно на завтра ряд срочных, прямо-таки неотложных дел.
— Да ладно уж, Фалах Мухаметович, делами прикрываться, — Гасима говорила с обидой в голосе, — сказали бы честно, боитесь авторитет свой подорвать, как бы кто не увидел, как бы кто чего не сказал. Трусишка вы, зайка серенький, а не мужчина!
И Гасима бросила трубку. Фалах и рта не успел открыть, вернее, не успел закрыть разинутый от удивления рот. Даже человеку, осознающему себя несмелым, неприятно слышать, когда его называют трусом. Можно было бы, конечно, да и нужно было не обращать внимания на слова Гасимы, сказала, ну и сказала. Мало ли что люди говорят, обидевшись. Но Фалах был не из тех, кто терпит упреки, пусть и незаслуженные. Когда задевали его самолюбие, он готов был землю, что называется, рыть, чтобы доказать, что он, Фалах, может все. «А Роза, Розалия?» — мелькнула мысль и тут же другая, спасительная: «Придумаю что-нибудь». Выглядеть трусом перед Гасимой он не хотел.