Встречных машин было мало, и Фалах спокойно вел машину, удерживая стрелку спидометра на 80–90 километрах. Вот уже и Дербышки… Значит, меньше, чем через час — Казань. Гасиму он высадит на трамвайной остановке у Компрессорного (по городу — от греха подальше — он ее не возил), быстренько сгоняет в гараж, поставит машину и — домой, к дочурке, к жене. «Где рыба?» — спросит жена, а он улыбнется и разведет руками. — «Увы, на этот раз не повезло, — скажет он. — Вот вернулся без рыбы. Не все коту масленица. Другие рыбаки вообще из шести рыбалок только один раз с рыбой возвращаются». «Ну, разве что», — согласится жена. «И кроме всего, — тут Фалах перейдет в наступление, — не ты ли меня не отпустила с вечера, да и с утра надулась? Уехал-то я поздно, а там уж какая рыбалка…» И виноватой окажется жена…
От мысли, что все складывается как нельзя лучше, — вот ведь и машину он ведет как заправский профессионал, — Фалах счастливо заулыбался, довольный своей смекалкой и сноровкой. Он, Фалах, летит по шоссе в черной «Волге», а рядом дремлет молодая красивая женщина, известная артистка, и она его любит… Его, Фалаха. А что, разве он не достоин любви?
И Фалах даже запел, правда, негромко, от переполнивших его чувств:
Напевая, он не заметил, как сбавил скорость, и посмотрел на спидометр только тогда, когда мимо прогрохотал, обгоняя его «Волгу», груженный бетонными панелями «КамАЗ». От шума обгоняющей машины проснулась Гасима. Она посмотрела на удаляющийся «КамАЗ», потом на Фалаха и звонко рассмеялась:
— Ну, дорогой мой водитель, этого уж я от тебя не ожидала. Ладно бы «Волга» или «Чайка», но дать обогнать себя какому-то грузовику, да на таком шоссе, да с такой пассажиркой…
Наверное, надо было отшутиться, но слова Гасимы задели самолюбие Фалаха. Он не любил, когда его обгоняли, предпочитал обгонять сам, и, резко прибавив скорость, Фалах стал нагонять «КамАЗ». Но шофер «КамАЗа» был, видимо, тоже не из тех, кто уступает без борьбы лавры первенства. Мощная, приблизившаяся было машина стала снова удаляться. Фалаха охватил азарт гонки. А Гасима, казалось, готова была бежать впереди машины. Она подбадривала Фалаха, как неистовый хоккейный болельщик свою проигрывающую команду:
— Ну, давай-давай, ну еще немного! Вот как мы его! Давай, Фалах!
И Фалах дал… Через несколько минут бешеной гонки машина Фалаха прошмыгнула мимо огромного «КамАЗа» и вырвалась вперед.
— Ура! — Гасима подпрыгнула от радости и, позабыв обо всем на свете, кинулась на шею Фалаху с объятиями и поцелуями. Краем глаза Фалах заметил встречного мотоциклиста. На миг тело Гасимы закрыло ему обзор. Фалах с силой оттолкнул Гасиму, рванул вправо и отчаянно затормозил. Перед глазами вырос необъятной ширины столб…
…Фалах приоткрыл глаза. Высоко над ним белел потолок. Было очень тихо в большой и светлой комнате. «Где я? Что со мной? Уж не снится ли мне все это?» — мелькнула мысль, и появилось желание стряхнуть сон, вскочить. От резкой боли в левой ноге Фалах вскрикнул и едва не потерял сознание — и от боли и от вида своей ноги, подвешенной над спинкой кровати на каких-то блоках.
Он все сразу вспомнил. Видениями поплыли перед глазами встречный мотоциклист, удар, носилки, уколы… Он вспомнил, как умолял врача: «Не отрезайте ногу, пожалуйста», и как врач приказал: «Наркоз!», и счет: один, два, три… А потом — полный провал памяти. Что же было? Ногу не отрезали, это ясно, это уже хорошо. Гасима! В машине скорой помощи она сильно стонала: «Умираю, умираю…» Была жива, наверное, спасли. А вот сможет ли она выступать? Артистка должна быть красивой… Гасима, Гасима… Ну, что его, Фалаха, понесло за ней бог весть куда? Надо же было дурню исполнить бабью прихоть… Фалах аж застонал от обиды на себя.
В палату вошла пожилая сестра и обрадовалась, увидев раскрытые глаза Фалаха:
— Очнулся, сынок? — она взяла его за руку, проверила пульс, по-матерински нежно вытерла пот со лба. — Как себя чувствуешь, родной?
— Спасибо… — Фалах не узнавал своего голоса, в горле было сухо, и Фалаху казалось, что он спит. — Когда не двигаюсь, ничего, терпимо. А стоит шевельнуться, боль в ноге адская, и в голове шумит.
— Скажи, слава аллаху, жив. А боль можно и потерпеть, сынок…
— Потерплю, апа, потерплю. А в какой я больнице, апа?
— В двенадцатой, родной.