— Что такое? — спросил я, выходя из нее с тяжелым вздохом, желая снова погрузиться и никогда не отпускать.
Застегнув штаны, я опустил взгляд, и грудь наполнилась сладким удовлетворением при виде серебристой магии, вытекающей из ее набухшего лона. Но она лишь сомкнула ноги, поднялась на колени и потянулась за мою спину.
Ее ладонь погладила изгиб… чего-то. От прикосновения по позвоночнику прошла дрожь, жар мгновенно вспыхнул в паху, и я был готов перевернуть ее и взять снова. Это не могло быть тем, о чем я думал… о чем мечтал. Я не мог позволить себе поверить в это, даже если здесь, в этом мире, это было временно.
Но потом она отстранилась, с блестящими от слез глазами, она взяла мое лицо в ладони.
— Твои крылья.
ГЛАВА 27
Оралия
Я и не задумывался, почему у Рена в межмирье нет крыльев. Он предстал предо мной целым, за исключением тех давно оплаканных частей его существа, в воссоединении с которыми он никогда не был уверен. Но когда мы слились воедино и наша магия оплела нас, мне показалось, что я поняла. Даже здесь, в этом царстве, Рен цеплялся за те свои разбитые осколки. В мире, где он ни в чем не нуждался, его душа всё же не была по-настоящему целой.
Сначала они были бесплотными, просто тени, струящиеся за его спиной и дрожащие с каждым вдохом. Но когда наше наслаждение достигло пика, а магия замерцала вокруг нас, его крылья обрели форму. Клочья теней стали реальными, осязаемыми, пока я не смогла протянуть руку и провести пальцем по стыку, где черные мускулы переходили в бледную кожу.
Волосы Рена рассыпались, закрывая лицо, подбородок опустился к груди. С каждым его вдохом крылья содрогались, напрягались, отзывались. Его руки, широко раскинутые на бедрах, то сжимались, то расслаблялись, словно в ожидании смертельного удара. Я пододвинулась ближе, прижимаясь своей обнаженной грудью к его, чтобы провести ладонью по сгибу и обхватить пальцами серебристый коготь на вершине крыла.
— Они прекрасны, Рен, — выдохнула я.
В отличие от пернатых белых крыльев Тифона, крылья Рена были иссиня-черными; тонкая кожа, похожая на перепонку, была натянута на четыре узкие кости. Ведя по ним кончиками пальцев, я пыталась запечатлеть в памяти их текстуру, понять это странное мерцание в тусклом свете сумерек. Во многом это смутно напоминало мне души в момент их вознесения, когда их мерцающий свет поглощался туманом и тьмой.
— Eshara, — пророкотал он, резко подавшись вперед и обхватив меня за бедра.
— Разве ты не хочешь их видеть? — спросила я, положив подбородок ему на плечо и продолжая свое исследование.
Пальцами скользнула к тому месту на его спине, где раньше были лишь узловатые шрамы. Слезы затуманили глаза, жар прилил к лицу от осознания того, что я вижу его таким, каким он и должен был быть. В нашем мире, я могла только надеяться на такое.
Рен издал еще один приглушенный стон, и я отстранилась, нахмурившись:
— Тебе больно?
Его дыхание коснулось моего лица, грудь тяжело вздымалась, а пальцы еще крепче впились в мою плоть. Румянец залил его щеки, иссиня-черные глаза потемнели. Между нами, его член снова натянул ткань бриджей, которые он поспешно одел. Но он не отвечал, лишь смотрел на меня, приоткрыв губы. Медленно я протянула руку и провела одним пальцем по краю его крыла, его веки дрогнули, и стон сорвался с губ.
— Рен…
Его рот накрыл мой прежде, чем я успела спросить снова, он потянул меня к себе на колени, насаживая на головку своего члена. Я обхватила руками сгиб его крыла, и он застонал, толкаясь в меня, пальцами запутываясь в моих волосах на затылке, обнажая моё горло
— Ты спрашиваешь, больно ли мне, myhn lathira? — прохрипел Рен, удерживая меня в такт своему неистовому ритму.
Живот скрутило, жар спиралью прошел по позвоночнику, пока по коже не заплясали искры.
— То, что ты обхватила рукой часть меня, которой у меня не было три столетия… часть, которую ты никогда не знала, но вернула мне одним лишь вздохом… это горько-сладкая агония, Оралия.
Его зубы сомкнулись на моем плече, и я вскрикнула, пытаясь удержаться, вцепившись в его плечи. Это было своего рода поклонение. Свирепость, которую Рен не мог обуздать. Вся его жизнь состояла из потерь — его душу разбивали осколок за осколком, пока он перестал узнавать собственное отражение в зеркале. И вдруг здесь, в этом месте, он снова стал целым.