Никто не знал, когда именно Тифон впервые предложил ему сделку, но Мекруцио веками, а может и дольше, снабжал Золотого Короля сведениями. И всё же было очевидно, что он готовился к любому исходу. Он и впрямь был Богом Воров — коварным до мозга костей. Тифон знал не всё. И я был уверен, что если бы ход событий изменился, Мекруцио немедленно использует это знание для своей защиты.
Но Мекруцио не проживёт так долго.
— Всё это время… — выдохнул я, глядя на Горация.
Он кивнул, лицо его исказила скорбь. Я знал, что между ним и Мекруцио было нечто большее, по крайней мере подавленное чувство, которое они оба так и не осмелились признать.
— Моя магия неточна, в отличие от магии Кастона, — тихо сказал Гораций, качая головой. — Я видел убеждённость в его сердце, праведность его поступков и поверил, когда он говорил о своей верности.
Я пересёк разделявшее нас пространство и положил руку ему на плечо, поморщившись, когда крылья за моей спиной дрогнули.
— Не бери эту вину на себя, старый друг. Мы все ему доверяли.
Он открыл и закрыл рот, рубиновые глаза затуманились сожалением.
— Именно Мекруцио впустил солдата этой зимой, чтобы похитить Оралию, — продолжил Димитрий, когда Гораций не смог говорить. — И я полагаю, что с тех пор он направлял солдат через мелководный участок реки.
Значит, в тумане не было разрывов. Неделями мы с Мораной прочёсывали мою магию, пытаясь найти брешь в границе. Но бреши не было — просто Мекруцио переправлял солдат Эферы, укрывая их благосклонностью, которую я ему даровал.
— Где Морана? — спросил я, оглядываясь, но не находя её.
— Она и Самара отправились к дереву твоей матери, — ответила Белинай, её голос был гладким, как вода, которой она управляла. Светлые волосы были зачёсаны назад. Рядом с ней стоял её сын Зейн, глядя на мать со смесью благоговения и боли.
Мне показалось, что я понял это выражение лица, когда подумал о собственной матери. Волна горя прокатилась по мне, когда я осознал, что так и не смог проститься с ней. Она ушла одна, чтобы навестить своё дерево в пределах царства.
— Отправляйся в Ратиру и проследи, чтобы все души оставались в своих кварталах, — приказал я Сидеро. Те, кто находился в Пиралисе, Истиле и Тилифе, будут защищены границами, но я не мог рисковать теми, кто не желал сражаться.
Сидеро поклонился и поспешил прочь, прежде чем я повернулся к Димитрию и Драйстену.
— Готовьте воинов, — приказал я, встретившись взглядом с Торном. — Разместите их на границе королевства, чтобы мы могли перехватить Тифона и его армию, прежде чем они подойдут слишком близко.
Белые брови Драйстена удивлённо приподнялись.
— Ты думаешь, он ударит так скоро?
Ответил Кастон, и в его голосе звучала горечь:
— У моего отца Оралия. Он использует это преимущество прежде, чем она успеет сама переломить ход событий.
— Идите, — приказал я, указывая на дверь. — Я присоединюсь к вам позже.
Димитрий подошёл ближе.
— Думаю, разумно пока не показываться, Рен. Пусть Тифон считает тебя ослабленным или ещё не воскресшим. Это заставит его действовать опрометчиво.
Я слишком хорошо помнил его высокомерие с тех времён, когда его солдаты в последний раз ступали на эти берега, ещё до появления тумана. Кивнув, я хлопнул Дмитрия по плечу и крепко сжал.
— Ты прав. Я поступлю так, как ты говоришь.
Димитрий с редкой для него улыбкой сжал мой локоть.
— Рад снова видеть тебя, старый друг.
Тепло отозвалось в груди, но его тут же поглотил страх, ползущий по брачным узам. И всё же я сумел улыбнуться.
— И я тебя.
Четверо богов быстро покинули комнату, оставив меня наедине с вечными. Мы молча смотрели друг на друга, и, между нами, тяжёлым грузом лежали тысячелетия боли.
— Ваша тюрьма стала настолько скучной, что вы решили собственными глазами увидеть разрушения, которые учинили? — холодно спросил я, хватая со стола старую тунику, оставленную Торном, прорези для крыльев зияли у меня в руках.
Все выглядели смущёнными, кроме Гунтара, который безумно ухмылялся. Его присутствие я понимал, учитывая его кровожадность. Но остальные? Их присутствие я не мог понять.
— Нет, — ответил Като, мрачно сложив пальцы домиком, направив их к полу. Они шагнули вперёд, и горло сдавило от давно забытой боли.
Я снова не мог отделаться от чувства, что последние несколько тысяч лет были сном, от которого я только что очнулся. Они остались прежними, а я стал для них чем-то неизвестным.