— Сейчас я сниму с вас наручники, — сообщает старший полицейский. — Вы должны выложить содержимое карманов на стол и снять всю одежду. Вы меня понимаете?
— А когда я смогу позвонить…
Он резко дергает за наручники, так что они впиваются мне в запястья, и задирает их вверх, вынуждая меня просеменить к столу, опустив голову до уровня ремня.
— И держите свою гребаную варежку на замке, сэр, — добавляет коп. — Никто тут не будет выслушивать ваше дерьмо.
Я просыпаюсь в камере несколько часов спустя. Сейчас уже, по идее, должно быть утро воскресенья. Я весь мокрый от пота, а голова болит даже сильнее, чем накануне. После того как полицейские посветили фонариком в мой зад и заставили меня поднять яйца, они дали мне синий хлопчатобумажный комбинезон и провели в камеру размером метр восемьдесят на два сорок, в которой не было окон, зато стоял запах аммиака, а лампочка высоко над головой издавала громкое гудение. Несколько часов я ходил из угла в угол, и клаустрофобия накатывала на меня подобно морскому прибою. И без того ужасную ситуацию ухудшает еще и то, что мне неизвестны причины моего задержания. Я пытался убедить себя, что мне просто не повезло — ведь меня сцапали в ночь на воскресенье, когда каждый полицейский в маломальских чинах сидит дома и смотрит ключевые моменты гонок «Наскар» по кабельному телевидению, и что я смогу поговорить с каким-нибудь начальником завтра утром, выясню, что происходит, и позвоню своему адвокату, чтобы он вытащил меня отсюда. Но это не помогло.
Я спускаю ноги с железной койки, привинченной к полу, и стараюсь не застонать, когда боль в голове становится нестерпимой. Возле раковины запах аммиака еще сильнее. Сложив ладони ковшиком, я споласкиваю лицо и набираю полный рот тепловатой воды. Накативший приступ страха не дает мне сглотнуть. Я должен выбраться отсюда. Я нажимаю на кнопку вызова охранника, расположенную рядом с дверью, жду минут двадцать, пока он придет, и когда он наконец появляется, снова требую дать мне позвонить. Но он закрывает заслонку окошка в двери и, ничего не отвечая, уходит прочь.
Я опять сажусь на койку и наклоняюсь вперед, хватая воздух ртом. Если окружной прокурор Уэстчестера добьется своего, именно таким может оказаться мое будущее — меня, беспомощного, будут держать в клетке и за мной станут присматривать молчаливые сторожа. Когда я был в отряде скаутов, руководитель говорил с нашей группой защитников животных накануне первой большой вылазки с ночевкой. Он рассказал, что когда он был маленьким, то играл на заброшенном поле, куда ему нельзя было ходить, и упал в колодец. Он вцепился мертвой хваткой в выступающий над головой камень и провел целую ночь, плавая в ледяной воде. Он сдерживал панику, в деталях представляя себе спасательную операцию, которую, как он знал, возглавит его отец. Он знал имена всех мужчин, которые будут его искать, и клички их собак, и, что важнее всего, — он знал: эти люди никогда не опустят руки. Если кто-то из нас вдруг заблудится в лесу, заключил руководитель, или свалится в колодец, или попадет в другую передрягу, которая будет казаться безвыходной, самое главное — не дать себе запаниковать, потому что нас обязательно будут искать наши отцы и руководители отрядов.
Сейчас меня никто не ищет, и я чувствую, как силы потихоньку покидают меня — чувствую так же четко, как если бы я плавал в холодной-холодной воде. На глаза наворачиваются слезы жалости к самому себе. Хуже всего то, что я считал, будто вырос и стал таким же мужчиной — мужчиной, который никогда не сдается, если кому-то, кого он любит, нужна помощь. Я подвел Дженну, когда она так нуждалась во мне, и сейчас я снова подвожу ее. Вскочив на ноги, я возобновляю свои круги по камере. Никогда не думал, что буду радоваться тому, что моего отца больше нет, но если бы он сейчас мог меня видеть — я бы этого не вынес.
— Тайлер, — раздается голос за дверью, — мы сейчас откроем камеру. Выходи наружу, становись лицом к стене, руки на затылок.
Двое охранников, которых я раньше не видел, надевают на меня наручники и ведут очередными коридорами в комнату, где за железным столом сидят трое мужчин в деловых костюмах. К полу прикручена низкая табуретка, а в стену напротив встроено большое зеркало. Охранники пристегивают мою лодыжку к ножке табурета, снимают наручники и уходят. Я осторожно разглядываю себя в зеркале. Я бледный и потный, но никто не догадается, что я только что плакал.
— Я хочу позвонить адвокату, — заявляю я.
Парень в центре наклоняется вперед, сцепив пальцы рук. Его красное пухлое лицо напоминает мне одного знакомого брокера, умершего от сердечного приступа на семнадцатой скамейке в муниципальном парке Ван-Кортланда.