Я мельком смотрю на часы.
— В семь в Гарвардском клубе. А что случилось?
— Расскажу позже, — обещает он. — Новости слишком хороши, чтобы сообщать их по телефону. Ты будешь в восторге.
28
Когда я выхожу из лифта и оказываюсь в старомодной приемной Терндейла, меня там уже ждет крепко сбитый мужчина лет тридцати пяти. У него крупное телосложение, голова на длинной шее нависает надо мной, темные глаза прячутся под густыми выступающими бровями. Он похож на хорька. На нем синий блейзер и серые слаксы, в ухе и на лацкане — микрофоны, как у работников спецслужб. Наверное, бывший коп, которого наняли начальником охраны.
— Вы должны носить это на пиджаке, — замечает он, глядя на одноразовый пропуск у меня в руке.
— У меня его нет, — отвечаю я, стараясь пройти мимо.
— Погоди секунду, умник. — Охранник хватает меня за рукав.
За эту неделю мне хамило слишком большое количество охранников. Крутнувшись волчком, я освобождаюсь от его хватки и впечатываю пропуск ему в грудь.
— Не прикасайся ко мне. Понял?
Охранник срывает пропуск со своего галстука и не глядя сгибает его пополам.
— У тебя уже есть один фонарь. — Он кивком указывает на мой синяк. — Будь ты поумнее, вел бы себя осторожнее.
Я не могу допустить, чтобы мелочное раздражение взяло надо мной верх.
— Я здесь, чтобы увидеться с Катей Жилина, — лаконично говорю я.
— Зал заседаний правления, — бормочет себе под нос бывший коп и указывает подбородком. — Вас ожидают.
Я иду по коридору, прохожу через пару больших открытых дверей и попадаю в зал заседаний правления. В центре комнаты на огромном восточном ковре стоит черный лакированный стол длиной метров девять; его сверкающая поверхность отражает свечение розоватых галогенных ламп вверху. Справа от меня находится горящий газовый камин, обрамленный резной деревянной рамой в восточном стиле. На то, чтобы получить на него разрешение у пожарных, наверняка ушло целое состояние. Над каминной полкой висит большой зимний пейзаж: голые деревья частично заслоняют запорошенные снегом деревянные здания, а закутанные крестьяне спешат по своим делам.
— Вы узнаете картину, мистер Тайлер?
Уильям Терндейл зашел в комнату за моей спиной в сопровождении скользкого типа, встречавшего меня в приемной. Уильям высок, никак не ниже меня, несмотря на легкую сутулость. Кожа на шее у него обвисла, словно он начал усыхать изнутри, как это иногда бывает с крупными мужчинами. Под шапкой снежно-белых волос яростно сверкают бледно-голубые глаза. Стареет он или нет, Уильям все еще внушителен.
— Я не очень хорошо разбираюсь в искусстве, — устало признаюсь я, удивляясь, что он заскочил, чтобы поздороваться. Мы виделись считанное количество раз, и всегда — только в присутствии Кати. У него нет никакой причины общаться со мной сейчас, когда я стал персоной нон грата на Уолл-стрит.
— У этой картины удивительная история, — заявляет Уильям, приближаясь ко мне. — Гитлер увлекался искусством. Он собирал полотна по всей оккупированной Европе. Планировал открыть музей в Линце, своем родном городе, и выставлять в нем самые ценные приобретения. Вам об этом что-нибудь известно?
— Нет, — отвечаю я, не понимая, куда могла подеваться Катя. Уильям уже стоит рядом со мной и пристально рассматривает пейзаж.
— Сердце коллекции составила группа из восьмидесяти полотен, хранившаяся в Нойшванштайне, замке девятнадцатого столетия в Баварских Альпах. Там было по одной работе да Винчи, Караваджо, Рафаэля и Каналетто, а также две работы Вермеера. Только представьте: во всем мире знают лишь тридцать пять картин кисти Вермеера, и к тому же авторство десяти из них сомнительно. В конце войны вся коллекция пропала неизвестно куда. Советы обвиняли в краже американцев, а американцы обвиняли в том же Советы. Никому так и не удалось раскрыть эту тайну.
— Представить только! — эхом отзываюсь я, начиная раздражаться.
— В этой коллекции есть одна картина, необычная сразу по двум причинам. «Деревня зимой» кисти Питера Брейгеля Младшего. Во-первых, это единственное полотно, приобретенное Гитлером законным путем: он получил его в пользование от одной немецкой аристократической семьи. А во-вторых, это единственная картина из всей группы, которую видели после войны.
Терндейл наклоняет голову набок и улыбается, раздвигая фиолетовые губы так, что обнажаются клыки.
— Потрясающе, — говорю я. — Но позвольте откланяться. Я надеялся перемолвиться словечком с Катей.