Верхняя губа Зубкова, отмеченная шрамом, подпрыгнула от улыбки, а взгляд остановился на Александре Сергеевиче:
— Так вы спрашиваете, учитель, о реальных результатах нашей подпольной работы? Грош была бы нам цена, если бы мы только занимались агитацией да расклеивали листовки и погибали за это самое.
— Ну, а что же вы тогда делаете в дни оккупации? — прилипчиво спросил Александр Сергеевич. — Ну, наш летчик, например, тот сбрасывает бомбы, пехотинец идет в штыковую атаку и занимает какой-то населенный пункт при общем нашем отступлении или наступлении, у танкиста тоже своя боевая работа, а вы… скажи, Миша, соразмерны ли ваши боевые действия с той опасностью и теми потерями, которые вы, подпольщики, несете?
Он замолчал и с напряженной улыбкой посмотрел на своего любимца. Зубков тоже долго молчал, и, как показалось Александру Сергеевичу, это было молчание побежденного. Пауза затягивалась, было слышно, как в напряженной тишине настойчиво тикают ходики.
— Ага, ты молчишь, — язвительно улыбнулся Александр Сергеевич. — Значит, я попал в самую точку, сказав, что жертвы, приносимые героями подполья, к огорчению, гораздо больше по сравнению с теми потерями, которые его бойцы наносят фашистам. Чего же ты молчишь, Миша? Ведь я тебя по-отечески, как сына родного, спрашиваю. Или ты сдаешься в нашем споре? — Глаза Александра Сергеевича под лохматыми бровями были грустными и откровенно насмешливыми. — Вот ты и сдался в нашем коротком споре, — качнул он большой лысой головой.
— Да нет, отчего же, — как-то наивно, совсем по-детски улыбнулся Зубков. — Сейчас отвечу.
Он закатал рукав пиджака и заинтересованно посмотрел на циферблат. Было уже очень поздно. Над израненной донской землей, над ее станицами и городами, над светлой лентой Дона и чуть белеющим в ночном сумраке Аксаем, над займищем и нахохлившимися во мраке крышами новочеркасской окраины, над ухабистой Барочной улицей плыла ночь. Выходя временами из-за туч, тускло поблескивал месяц. На циферблате часов стрелки вот-вот должны были показать три утра.
— Чего же ты молчишь? — настойчиво повторил Александр Сергеевич.
— До ответа остается полторы минуты, — ласково улыбнулся Зубков.
— При чем тут полторы минуты? — пробормотал старик Якушев. — Мой ученик, ты теряешь способность логически мыслить.
Зубков, напряженно улыбаясь, поднес к правому уху руку с часами, так, чтобы слышать, как бьется секундная стрелка, потом отдалил ее от себя.
— До ответа осталось двадцать восемь секунд, дорогой Александр Сергеевич. Двадцать… пятнадцать… десять. Ответ!
Резким движением Зубков отбросил от себя руку, так, что она упала на старую клетчатую клеенку стола. «Боже мой, — успел подумать мнительный Александр Сергеевич, — как у него расшатались нервы, до чего доводит людей эта война, в которой нет ни остановок, ни передышек».
На этом мысль оборвалась. Страшной силы взрыв потряс окраину, гулким раскатистым эхом прошелся над крышами. Зазвенели стекла в окнах зала, вздрогнула за стеной мостовая. На внешне очень спокойном лице Зубкова появилось выражение облегченности.
— Фу-у, — вздохнул он. — Молодцы, ребята, не подвели.
В окрестных дворах, гремя цепями, дико залаяли собаки.
— Что это произошло? — спокойно спросила жена Якушева, которая почти никогда не проявляла волнения, если случалось что-то неожиданное.
— Это? — улыбнулся Зубков, и его по-цыгански чуть скошенные глаза повеселели. — Это и есть мой ответ Александру Сергеевичу от имени новочеркасских подпольщиков. Слушайте завтра радио, и все узнаете. А по секрету скажу: на воздух взлетел заминированный нами склад боеприпасов. И на этот раз успешно сработал лучший наш минер весельчак Митя Лыков. Эх, если бы вы знали, что это за чудо-парень. Однако теперь немцы будут злыми, как осы, едва лишь у них шоковое состояние пройдет. Придется мне, если только не возражаете, у вас, дорогие Надежда Яковлевна и Александр Сергеевич, замуроваться. А часов этак в девять, когда на улицах станет людно, уйду.
— А это не опасно, Мишенька? — покачал головой Александр Сергеевич. — По-моему, тебе бы лучше на денек у нас задержаться, пока спокойнее после взрыва станет в городе.
— Да, да, — спохватилась и Надежда Яковлевна. — Помните поговорку, Миша, что береженого и бог бережет.
— Не имею права, — развел руками Зубков. — Спасибо вам и за великодушие и за смелость, потому что при таких обстоятельствах укрывать меня могут только смелые люди. Должен уйти, очень много у меня даже сегодня неотложных дел.