— А вот тут вы ошиблись, — поправил было Александр Сергеевич. — Два сына.
Но белокурый генерал резко покачал головой, тем самым возражая ему, и жестко повторил:
— Один сын, Александр Сергеевич. Теперь только один.
— А второй?
— Второй уже не сражается.
— Убит? — ошеломленно вырвалось у Якушева, и у него задрожала челюсть.
— Нет, не убит, — спокойно сказал немец, и его рука, лежавшая на раскрытой папке, увенчанная драгоценным сверкающим перстнем, не дрогнула. — Второй ваш сын находится у нас в плену. Он взят в плен под Таганрогом.
— А где сейчас?
— Этого я не знаю, — пожал плечами с расшитыми серебром погонами немец. — У нас много ваших командиров и красноармейцев в плену, и навести о нем справку было бы крайне затруднительно, — сухо закончил он.
Воцарилось молчание. Немец с нескрываемым интересом наблюдал за каждым движением своего собеседника, но в его голубых глазах Александр Сергеевич не мог обнаружить какого-либо злорадства. Наоборот, лоб под шапкой белокурых волос прорезали морщины, рожденные раздумьем, и голос его стал значительно мягче, когда он сказал, снова кладя на раскрытую папку холеную ладонь: — Одно могу заявить вам с предельной точностью, потому что мы, немцы, народ весьма педантичный. В списках погибших в плену вашего сына нет.
— Спасибо и за это, — не поднимая головы, сказал Якушев, — хоть за это спасибо, господин Флеминг.
В большом кабинете воцарилось молчание. Заложив руки за спину, немецкий генерал пересек его от стены к стене, потом круто повернулся на скрипнувших каблуках.
— Александр Сергеевич, господин Якушев — сказал он своим хороню поставленным баритоном, — в этом помещении вы можете себя чувствовать, как дома. И ради бога, позабудьте всякие рассказы о том, что все немцы, которые служат в гестапо, только и делают, что выворачивают русским руки, прижигают их каленым железом, немилосердно бьют, хотя и это, к чему мне скрывать, бывает нередко… Но не в моем кабинете. — Он горько вздохнул и снова развел выхоленными руками: — Война — это суровое время, когда компромиссного решения нет. Либо ты врага, либо он тебя.
Александр Сергеевич неожиданно ухмыльнулся, и эта ухмылка не осталась Флемингом незамеченной.
— Вы нашли в моих словах что-нибудь нелогичное?
— Нет, отчего же. Вы просто-напросто сформулировали горькую правду войны, — заметил Якушев тихо. — Однако в этой формуле две величины: вы и мы. Одна из этих величин всегда должна быть справедливой, другая нет. Вы, немцы, вторглись на нашу землю, вторглись вероломно, под маской дружественного договора, и это лишает вас права считать себя величиной справедливой.
— Да, да, — неожиданно согласился немец, и его глаза потускнели. — Как это вами просто и глубоко сформулировало: горькая правда войны. О! Если бы она была одна. Но их две, у каждой воюющей стороны по одной. Поверьте, так всегда было и от этого не уйдешь. И не надо призывать себе для доказательств на помощь знаменитых философов прошлого и настоящего. Я тоже не во всем понимаю людей, которые замышляли эту войну.
Александр Сергеевич, спокойно выдержав взгляд генерала, вдруг подумал: «Что он тут несет? Не во всем понимает людей, замышлявших поход на Восток. А разве сам он не один из них?» Будто уловив течение его мыслей, Флеминг неожиданно сказал:
— Я, например, считаю так: если вы ставите перед собой цель, подумайте сначала зачем.
Александр Сергеевич гулко рассмеялся и в лоб спросил:
— Простите, а вы разве ставили перед собою цель стать эсэсовцем и работать в Новочеркасском гестапо?
Вопреки намерению самого Якушева вопрос прозвучал дерзко, и Александр Сергеевич тотчас же не без страха подумал, что Флеминг взорвется и накричит на него. Но этого не случилось. Немец повернул к глазам тыльной стороной левую ладонь и отдалил ее от себя, будто хотел полюбоваться аккуратно подпиленными перламутровыми ногтями, и голос его прозвучал совершенно уравновешенно:
— Вы не совсем правы, господин Якушев. Во-первых, я никогда не собирался не только иметь какое-либо касательство к деятельности новочеркасского гестапо, но и пребывать в вашем городе вообще.
— Вы превосходно владеете русским языком, господин генерал, — неожиданно для самого себя похвалил его Якушев.
Немец улыбнулся и приложил к выутюженному мундиру ладонь: