— О-о, спасибо за комплимент. От вас, русского интеллигента, мне тем более это приятно услышать. Значит, годы учебы в Гейдельбергском университете не пропали даром. Впрочем, так же, как и годы работы в немецком посольстве в Москве… Но сейчас, в дни войны, я хочу безмерно понять русского человека, а это гораздо труднее, чем овладеть его языком. Да и далеко не в совершенстве владею я им. А хотелось бы. Русский чудесный язык очень сложен, господин Якушев.
— Что вы, — улыбнулся Александр Сергеевич. — Вы отлично разговариваете на моем родном языке. Надо ли вам усваивать его тонкости? Вы же не собираетесь переводить на немецкий такую, скажем, сложную поэму-сказку, как «Конек-горбунок» нашего Ершова?
— О нет, — засмеялся Флеминг, — до этого я никогда не дорасту. Но русский язык в том объеме, в котором я его знаю, сейчас мне помогает.
— В чем же, господин генерал, если это не секрет?
— Понять душу русского человека, господин Якушев.
Александр Сергеевич закивал головой и, устремляя взгляд в большой прямоугольник окна, за которым виднелось клочковатое, в осенних облаках, небо и городские крыши под ним, задумчиво продолжил:
— Один наш великий поэт написал удивительные по силе стихи:
— И звали этого поэта Федор Тютчев, — смеясь, подхватил Флеминг.
— Да с вами рядом страшно, — против воли улыбнулся и Якушев. — Вы даже нашего Тютчева наизусть цитировать можете. Если бы не этот эсэсовский, мундир, я бы всегда гордился тем, что с вами знаком! — пылко воскликнул Александр Сергеевич. — Ну что вас заставило его надеть? Лучше бы преподавали русский язык в том же самом Гейдельбергском университете.
— Господин Якушев, разрешите мне на этот вопрос не отвечать.
— Ах да, — забормотал старик и разразился долгим астматическим кашлем. — Извините, я, кажется, вторгся в недозволенную область.
Генерал миролюбиво кивнул и нажал кнопку электрического звонка, вделанного в письменный стол. Бесшумно растворилась дверь, и на пороге появился тот самый молодой офицер, который приезжал за Якушевым на Аксайскую, чтобы доставить его в гестапо. Торопливой скороговоркой Флеминг отдал ему какое-то распоряжение и, когда тот удалился, с прежним дружелюбием обратился к своему собеседнику:
— Сейчас мы позавтракаем, любезный Александр Сергеевич. Заранее извиняюсь за скромность сервировки, да и меню так же. Военное время, ничего не поделаешь, одним словом… — Генерал щелкнул в воздухе пальцами, подыскивая подходящее окончание фразы. — Одним словом, как это говорится у россиян. «Не красна изба углами, а красна пирогами». У нас же немножко наоборот: красна изба углами, — кивнул он головой на панели кабинета из хорошо отполированного дерева, — да не красна пирогами.
Молоденький офицер собственноручно внес завтрак на сверкающем никелированном подносе, поставил на стоявший рядом с письменным круглый столик.
Якушев едва не задохнулся, увидев, что было на этом подносе. Полуголодное воображение не в состоянии было нарисовать ему такую картину. Набросив на стол пеструю скатерть с затейливыми готическими башенками, фаэтонами и женскими головками, молодой офицер, будто совершая какой-то священный обряд, расставлял на ней тарелки с закусками и дымящимся бифштексом. Флеминг, прикусив в губах усмешку, искоса наблюдал за потерявшим равнодушие стариком. В довершение ко всему адъютант принес небольшие хрустальные рюмки и бутылку с коньяком.
— Как видите, трапеза соответствует нашей встрече, — гостеприимно промолвил генерал. — В особенности рекомендую коньяк. Настоящий выдержанный «мартель». Не церемоньтесь с ним, пожалуйста, Александр Сергеевич.
Якушев с тяжким вздохом наклонил голову:
— Когда-то я обожал хорошие вина и коньяки. Но, к большому огорчению, астма стала уже давно поперек этого влечения к ним.
— О! — воскликнул Флеминг. — Какая жалость. У моего отца тоже астма, и я хорошо знаю, какое это человеческое бедствие. У вас она какая: стенокардического происхождения или инфизема легких?
— Инфизема легких, господин генерал.
Флеминг сострадательно наклонил голову, вздохнул:
— У моего отца грудная. Однако одна другой не лучше. И я все же иду на большой риск. Очень прошу, как это у вас по-русски называется, пригубите хотя бы глоточек, чтобы оценить всю прелесть французского напитка. Больше всего в жизни я обожаю третью «Героическую» симфонию Бетховена, поэзию и «мартель».