— Горит, черт его побери! Честное слово, горит. Значит, мы можем!
Стоя за его спиной, Зубков и Дронов увидели, как, накренившись на крыло, несется к земле потерявший управление фашистский разведчик, как пушится за ним в сверкающем небе дымный шлейф.
— Значит, мы можем! — повторил первый секретарь. — На то мы и люди русские. — Но вдруг он осекся и горько вздохнул, возвращаясь к письменному столу. — Бить-то бьем, да только всегда надо помнить, что они взамен одному сбитому два, а то и три пришлют. Ну, да ладно. Так на чем мы остановились? — И он вопрошающе поднял глаза на своих собеседников, совсем как учитель на учеников.
— На том, что даже при Платове никогда такого не было, — мрачно напомнил Зубков, — чтобы враг подходил к нашему городу.
— Верно, — вздохнул Бородин. — Бумаги жжем, архив сегодня увозим из города. Три дня должны продержаться из последних сил.
— А потом? — осторожно спросил Зубков. — Придут подкрепления?
— Потом? — Тимофей Поликарпович рассерженным взглядом уставился на него: — Ты хочешь знать, что будет потом? Потом мы оставим Новочеркасск.
— Сдадим?
— Если хочешь, то сдадим. В сводках Совинформбюро принято писать «оставили». Будем и мы придерживаться такой деликатной формулировки, хотя от этого нисколько не легче. «Сдали» — это из лексикона паникеров либо пораженцев. — Он встал, расправил плечи и вышел из-за стола. — Вот я и подвел базу для нашей встречи. Грустный и тяжелый будет этот разговор. Вы сидите. Приподнимаются, когда награды получают. А нам они в ближайшем времени не светят. Скорее, к шрамам готовиться надо.
— Ничего, — неожиданно пробасил Дронов. — Шрамы тоже украшают воинов.
— Ук-ра-шают, — нарастяжку повторил за ним Бородин с видом начальника, недовольного тем, что его перебивает нижестоящий, которому полагается только слушать и повиноваться.
Дронов это ощутил, но взгляд, как стыдливый, робкий в присутствии начальства человек, не потупил.
— Так вот, — продолжал Тимофей Поликарпович. — Вы несколько удивлены, увидав меня в кабинете вашего секретаря горкома? Что попишешь, на войне как на войне. Французы не сделали ошибку, породив такое крылатое выражение. В настоящее время ваш первый секретарь, вероятно, примеряет форму полкового комиссара, потому что мобилизован в армию. Что же касается меня, то я тоже комиссар, однако без формы. Четыре дня назад меня утвердили в роли руководителя подполья. Новочеркасск также входит в мое ведение. Секретарь обкома партии просил передать вам обоим, товарищи, что и вы также назначаетесь в Новочеркасскую подпольную организацию. Оба. Вы, Михаил Николаевич, ее главным руководителем, а вы, Дронов, одним из его помощников. Если по серьезным причинам есть отводы, прошу заявить сразу.
Посетители переглянулись и пожали плечами.
— Отводов не будет, — поглядев на Дронова, заявил Зубков. — Расскажите, с чего начинать и как действовать.
— Вот это уже речь не мальчика, а мужа, — сдержанно улыбнулся Бородин. — Но как и с чего начинать, эту весьма сложную науку передаст вам человек, с которым вы встретитесь завтра в десять утра и не в здании НКВД, разумеется, что на Московской улице, а в Александровском саду, ныне саду имени Благоя Попова, на третьей скамейке справа от входа со стороны Почтовой улицы. Он вас спросит: «Когда у Быкова день рождения? Сегодня или завтра?» Вы ответите: «Нет, на той неделе». Вам, Дронов, предварительно могу сказать, придется менять место службы. Завод Никольского обойдется теперь и без вас, потому что никто не будет его ругать за невыполнение плана. Вам же придется в кузнечном цехе устроить небольшой дебош и перейти с понижением на должность железнодорожного машиниста. Будете ездить на «кукушке», сначала помощником машиниста, потом машинистом. Делом этим, надеюсь, овладеете быстро. Вы, разумеется, понимаете, насколько важно следить за перевозками противника, информировать о скоплении эшелонов, о характере грузов. Между прочим, чтобы быть поконкретнее, должен сказать, что местожительство вам тоже лучше сменить. Придется жить не на Мастеровом спуске, а на железнодорожной окраине, и притом в полуподвальном помещении.
— Не слишком-то радостная перспективка, — почесал затылок Дронов. — А что же я Липочке своей скажу и сынишке, который уже начинает понимать мироздание. Ведь они к простору привыкли, и Советская власть нас никогда не обижала, а тут в подвал забираться изволь.