Волохов устремил долгий пристальный взгляд на противоположную сторону аллеи. Там у застекленной оранжереи терпеливо мокли на дожде древние каменные бабы. Их тогда можно было встретить во многих местах Новочеркасска. Не пожелавшие умирать с Сарматской царевной в одну пору, они остались жить до наших времен и, скрестив руки на поясе, смотрели пустыми глазницами на людей двадцатого века, прислушиваясь к отдаленному шуму машин, танков и бронетранспортеров, грохотавших по старинному булыжнику мостовых, не понимая, совершенно не понимая, чем это люди так встревожены и озабочены в этот серый день с моросящим дождем.
— Какие мрачные создания ушедшего, — усмехнулся вдруг Волохов. — Из древности к нам пришли, а уходить не хотят.
Дронов недоуменно вскинул голову, не сразу поняв, о чем это ведет речь старый разведчик. Наконец, догадавшись, ухмыльнулся:
— Ах, вы про сарматок. Стоят сарматки, всех нас переживут, окаянные. А вы к чему это, Сергей Тимофеевич?
— А к тому, Ваня, что нельзя ни вам, ни любому другому разведчику или подпольщику на эту бесчувственную каменную бабу походить. Это очень плохо, что жена о вас так подумала, решила, что вы за ее юбку держитесь, что всем готовы пожертвовать в это лихолетье, чтобы свое маленькое личное счастье сберечь.
— Оно у меня не маленькое, а большое, — нагнув голову, упрямо пробормотал Дронов.
— Маленькое, — сердито повторил Волохов. — По сравнению с горем, расстрелами, пожарами, которыми вся земля наша сейчас советская охвачена, маленькое. Но кто вам запрещал, Дронов, если вы бесконечно доверяете жене и убеждены, что она будет молчать, как вот эти каменные бабы, рассказать ей о том, почему вы остаетесь и не уходите с отступающими частями? Вы что, дара речи лишились, что ли?
Дронов застыл от удивления:
— Но позвольте, Сергей Тимофеевич, вы же сами… Да и товарищ Бородин тоже…
— Что я сам? — с неожиданным раздражением в голосе оборвал его Волохов. — Запретил подготовить вам жену к тому, что вы остаетесь в Новочеркасске вовсе не для того, чтобы сотрудничать с гестапо? Так, что ли?
— Да нет, — растерялся Дронов, — но из всего сказанного вот и Тимофеем Поликарповичем, и Зубковым, и вами само собой вытекало, что если дело наше такое строго секретное и ответственное, то никому ни слова.
Волохов провел рукой по щеке, машинально пробуя, не пробилась ли после утреннего спешного бритья колкая щетина. Вероятно, остался доволен, потому что голос его стал добрее.
— Все это вы напутали, дорогой Иван Мартынович, — сказал он мягко. — Разумеется, ни о предстоящих заданиях, ни о секретных сведениях, ни о положении дел в самой организации, кроме меня и Зубкова, вы не должны говорить ни одному человеку. Но разве кто-нибудь лишал вас права подготовить жену к своей новой и не менее опасной, чем участие в боях на фронте, деятельности? Вот что, дорогой Дронов, слишком много истратили мы сил, чтобы не блудить больше в трех соснах. Ступайте-ка домой и вкратце сообщите своей Липе, почему не идете ни в пехоту, ни в артиллерию, ни в кавалерию, а остаетесь в родимом Новочеркасске. К вечеру за вами и вашими пожитками придет грузовая машина. Заранее предупредите супругу, что комфорта на новом месте у вас не будет. Придется жить в полуподвальном помещении. Так надо, товарищ инженер.
Дронов летел домой как на крыльях. Лишь в самом конце Мастеровой улицы, поравнявшись с домом Александра Сергеевича Якушева, перевел он дыхание. Все окна, выходившие на Мастеровую улицу, в жаркую летнюю погоду Якушев обычно оставлял закрытыми, за исключением кабинетного. Дронов любил остановиться около этого окна и, услыхав голос хозяина, постучаться. Лобастая голова Александра Сергеевича не сразу возникала в раскрытой форточке, и он обрадованно восклицал:
— Ах, это вы, Ваня. Заходите, мой добрый вестник. Какие новости на берегу Аксая? Поведайте, ибо я дальше бугра, на котором лучшие годы своего детства мой сын Венька проторчал со своими дружками-шалопаями, ничего не ведаю.
И завязывался меж ними непринужденный веселый разговор. Сейчас Дронов нес домой большую важную новость, и ему было не до встречи со старым Якушевым, ом даже ускорил шаги, проходя мимо.
Через пять минут Иван Мартынович уже взбегал на второй этаж коммунального дома, где насчитывалось шесть квартир, включая его двухкомнатную. Он распахнул дверь и окаменел на пороге. Сына Жорки дома не было, а Липа, стоя на коленях к нему спиной, укладывала большой дорожный клетчатый чемодан. Она резко оборотилась, и холодно блеснули на Дронова ее синие заплаканные глаза.