– Подвергаете её такому риску!
– Риску? – Владов будто удивился. – Ты о чём?
– О чём? Там целый взвод отморозков. И он сам, по-моему, ничем не лучше. Вы думаете он их контролирует?
Владов, не двигая головой, снова перевёл взгляд на отчёт, лежащий перед ним на столе, даже приподнял его, но затем вновь отложил и посмотрел на Штерна.
– Слушай, прекращай истерику и объясни нормально свою позицию.
Генрих выдержал короткую паузу, собираясь с мыслями: долго молчать было нельзя – Владов ценил своё время и просто не стал бы ждать. Особенно если учитывать, что их ожидало по прилёту. Дело было настолько серьёзным, что даже Штерну сейчас стоило бы думать именно о нём, а не о какой-то там женщине, пусть даже дорогой его сердцу.
– Вы отправляете Аню с толпой отморозков неизвестно куда. Её там могут изнасиловать, убить и даже в рабство продать, заявив потом, что она погибла или «потерялась». Я не понимаю, почему вы так жестоки с собственной дочерью.
Владов втянул губы и прищурился. Это был недобрый знак, и Штерн, который собирался ещё что-то сказать, увидев это, немедленно заткнулся, с опаской ожидая ответа шефа. Владов помолчал секунд десять, а затем его лицо приняло обычное выражение – буря миновала.
– А чего ты так за неё печёшься, будто это ты её отец, м?
Генрих смутился и опустил взгляд. Он не хотел отвечать на этот вопрос, но Владову и не нужен был его ответ, потому что он и так всё знал. Поначалу он хотел сказать об этом Штерну, но потом передумал.
Владов давно уже не был подвержен неконтролируемым эмоциям, давно научился при необходимости подавлять внутри себя всё, кроме сухой логики и расчётов, показывая эмоции только тогда, когда это было необходимо для правильного воздействия на окружающих. Но после того, что сделала эта дурочка, которая биологически является его дочерью, кое-какие чувства в нём всё же проснулись и постоянно грызли. Это были не жалость к дочери, не любовь к близкому человеку или сострадание – это было нечто другое: он ощущал, будто болезненно перерезает пуповину, которая соединяет его хоть с кем-то из людей, живущих на этой планете.
Последним человеком, который был ему дорог, с которым у него тоже была подобная пуповина, была Марина – его жена. Она была не только любовницей, но и партнёром, другом, соратником… Она была всем. Только когда Марина погибла, он вдруг вспомнил, что у него есть дочь. Не просто человек, о котором он иногда вспоминал, а ещё один близкий родственник. Он ощутил необходимость сберечь её, сохранить, но не как дочь, а как память о жене, ведь Аня была похожа на неё характером, и очень похожа внешностью.
Но на деле дочь, эта молодая женщина, на содержание которой он много лет просто выделял средства, но к которой никогда не питал никаких чувств, оказалась совсем другой. Она не только не была ни музой, ни соратником, но и посмела играть против него, затем пыталась манипулировать им, даже мешала. Пожалуй, он убрал бы её, но она всё ещё напоминала ему Марину и поэтому он не решался. Чёрт побери, не решался стереть какого-то там человека! Да в своей жизни он делал вещи и похуже, гораздо-гораздо хуже, а тут всего лишь один человек…
– Когда она пошла против меня: в деле с Ткаченко и затем с Третьяковым – она разрушила наши отношения, – казалось, Владов пребывает в лёгкой задумчивости, но так только казалось, потому что заговорил он уверенно и чётко. – Родство – это не кровь. Родство – это образ мышления, это схожие ценности и стремления, это поддержка и надёжность. Вот, что такое родство. Как оказалось, ничего из этого у нас с ней нет. Так какой смысл, Генрих, иметь дело с человеком, который тебя не понимает и однажды предаст?
Его речь была жёсткой, но уверенной и продуманной, будто он повторял её уже сотни раз. Штерну вновь нечего было ответить, кроме того, что подсказывали эмоции, но это был путь в никуда. К тому же даже не скажи Владов этих слов – Генрих и без них кое-что знал о взглядах шефа, всё-таки они уже несколько лет работали вместе. Не дождавшись ответа, Владов закончил свою речь.
– Теперь она для меня не близкий человек. Отвергнув меня, она сама, сознательно сделала свой выбор, и я больше не чувствую необходимости беречь её или опекать.
Трудно было обрушить эту логику, почти невозможно. По крайней мере, для Генриха и, по крайней мере, сейчас.
– Не слишком ли это жестоко, Игорь Алексеевич? – повторился он, предпринимая последнюю, отчаянную попытку.
Отчаянную, потому что понимал, что для Владова не существует тех понятий и категорий, к которым другие люди относят жестокость. В его системе эмоциональных координат жестокость была чем-то сродни инструмента, но никак не эмоцией и не чувством.