— Что пользы от знанья! Ха-ха-ха! — загрохотал он, погнав вперед, как баранов, меня с Кахой. Я чувствовал, что меня снова подхватила та же неведомая, могучая волна, вертевшая мной, как ей вздумается, и через минуту забросившая меня в ярко освещенную переднюю чужого дома.
Хозяева встретили нас с любезной улыбкой:
— Добро пожаловать, дорогие, добро пожаловать!
Меня мгновенно сковала неловкость, но поздно было кусать локти. Кто сейчас отпустит тебя? Я и на Каху злился, что он, не задумываясь, поперся за Парнаозом. Парнаоз облобызался со всеми родственниками и представил нас:
— Рекомендую, мои лучшие друзья!
— Очень приятно!
— Я виноват перед вами, не смог присутствовать на защите, но наука меня не интересует, я в ней не разбираюсь, — без тени смущения объявил Парнаоз хозяевам. — Зато за столом не подкачаю, что скажете, а?
— Спасибо, батоно, большое спасибо, пожалуйте к столу! — слышалось в ответ.
Покрикивая свои «ха-ха-ха» да «хе-хе-хе», Парнаоз размашисто двинулся вперед. Мы с Кахой поплелись за ним в освещенный зал. Громадная комната ослепила меня — все сверкало и искрилось: огромные люстры, хрусталь, драгоценности женщин, выкрашенные во всевозможные цвета волосы, радужные галстуки… Аромат духов, вина и мяса клубился в воздухе. За богатейшими столами, накрытыми в два ряда, восседала разряженная публика, а бравый тамада с гигантским турьим рогом в руках, стоя, произносил тост в честь вытянувшихся по стойке смирно оппонентов. Один из них, преждевременно полысевший мужчина с изрядно наметившимся брюшком показался мне знакомым. Тамада называл его надеждой нашей науки, а когда в ответ на эти похвалы последовала самодовольная и в то же время льстивая улыбка оппонента, я узнал его, это был тот самый Тамаз, по милости которого несколько лет назад я едва не распрощался с жизнью. «Молодец, далеко пошел!» — подумал я про себя.
Тем временем хозяева пригласили нас в соседнюю комнату. И там был накрыт длинный стол, за которым сидели подвыпившие гости. Стены украшали картины в дорогих рамах, купленные, судя по всему, в антикварном магазине. Мы миновали и эти покои и вышли на красивую открытую веранду, где было попросторнее и прохладный ветерок играл ветвями лозы, густо опутывавшей столбы балкона. Я заметил несколько знакомых лиц, среди них была Мери. Я совершенно не ожидал столкнуться с ней в незнакомом доме, но был настолько недоволен нынешним вечером, одурманен вином и шумом, что ничуть не удивился, встретив ее здесь, и в душе моей ничего не шевельнулось. Мери, разумеется, тут же узнала меня, и пока нас рассаживали, она с удивленной и смущенной улыбкой смотрела на меня. На ней было платье кораллового цвета. Волосы она покрасила. Прижавшись плечом к какому-то надутому молодому человеку, видимо, мужу или жениху, она курила сигарету. Я кивнул всем и Мери в том числе. Она мизинцем сняла табачную крошку с кончика языка, выпустила дым и улыбнулась, глядя мне прямо в глаза. Парнаоз скомандовал, чтобы все потеснились и посадили его друзей.
Гости зашевелились, Каху усадили рядом с женихом Мери, а мне указали на стул против них. Соседом моим оказался худощавый и очень любезный писатель лет сорока с лишним. Я встречал его в доме батони Давида. Насколько я понял, писатель и сидящая с ним рядом молодая женщина обсуждали его новое произведение.
— А вот последний эпизод, где кошка взбирается на дерево, мне не понравился, — расплывшись в улыбке, ворковала женщина. Было видно, что беседа с известным писателем доставляет ей неописуемое наслаждение.
— Почему же? — удивился тот. — Ведь он несет определенную смысловую функцию.
— О, это я поняла. — Она не могла добраться до колбасы. — Это превосходная задумка, но знаете что? Не обижайтесь, но мне не понравилась масть этой кошки, она не должна быть черной, я не выношу черных кошек…
— Что вы, что здесь обидного? — надулся писатель. — Какой же, по-вашему, должна быть кошка?
— Мне представляется, что пестрая лучше. Если бы вы знали, до чего я обожаю пестрых кошек… При этом финал, несомненно, выиграет!
— Нет, нет, — отрезал уверенный в себе писатель. — Это невозможно, это погубит экспозицию!
Наш Парнаоз уже восседал во главе стола. Ему вручили огромный рог. Держа его на отлете, он гордо оглядывал стол. Пока рог наполняли вином, я наблюдал за Парнаозом, потешаясь в душе. Он любил пиры и за столом чувствовал себя как рыба в воде. Громко пожелав своему родственнику в скором времени защитить и докторскую, Парнаоз выразил надежду, что стол, накрытый по сему поводу, намного превзойдет нынешний.