Вечерами, когда пустели базарные ряды, Мейра со всех ног бежал к станции. Зеленую лужайку перед базаром, где бродили выпряженные из подвод быки, он пересекал без опаски. Здесь никому не было до него дела. Зато на городских улицах начинался иной мир, полный опасностей и напастей. Мейре приходилось выказывать немалую изворотливость и сноровку, чтобы поспеть на станцию к прибытию поезда. Но чаще всего парни ловили его и подолгу не отпускали.
— Куда удираешь, сукин сын? — громко кричали они. — Мы знаем, что это ты похитил женщину!
— Ей-богом, не похисцал я, не похисцал, — оправдывался Мейра.
— В тюрьме сгноить этого бандита, в тюрьме! А ну, пошли в тюрьму! — еще пуще кричали весельчаки и волокли старика в «тюрьму».
Мейре казалось, что его в самом деле тащат в тюрьму, он упирался и отчаянно ревел. Он не знал, что такое тюрьма, но все равно панически боялся ее, чем чрезвычайно потешал всех.
Обычно за него вступались какие-нибудь прохожие, сердобольные мужчина или женщина — и отгоняли парней:
— Чего вы мучаете сумасшедшего? Как вам не стыдно, жеребцы! Тьфу, чтоб вам провалиться!..
Тогда Мейру отпускали. Он тут же умолкал и бежал к станции.
Обычно его изводили подростки и парни, поэтому Мейра страшился только их, стариков он на боялся.
Боялся он и собак. Стоило какому-нибудь кутенку перебежать дорогу, и Мейра ни за что не пойдет прежним путем, замечется из стороны в сторону, свернет на какую-нибудь укромную улочку и припустится в обход. Последнее время он бегал прямо к железнодорожному полотну, и по тропинке, протоптанной между краем насыпи и кукурузным полем, припускался к станции. Дорога эта была длинней, зато безопасней, лишь грохот несущегося состава пугал здесь Мейру. Заслышав идущий поезд, Мейра бросался в кукурузу, падал ничком в борозду, и только когда перестук колес полностью утихал, вылезал из своего убежища и продолжал путь. Стоящих поездов Мейра не боялся. Он сновал по перрону, путаясь в ногах пассажиров, и бойко кричал:
— А вот холосий носильцик! Холосий носильцик!
Некоторых разбирал смех, уж больно смешно выглядел этот напыжившийся «холосий носильцик». Вручит ему, бывало, кто-нибудь свой чемодан или узел, и Мейра молодцевато тащит поклажу, внушительно покрикивая на ходу:
— Дологу! Побелегись! Столонись! Ноги отдавлю!
Но стоило кому-нибудь рявкнуть на него: «Цыц, недоносок!», как Мейра бежал под защиту хозяина груза, крича:
— Засцитите!
Почувствовав себя в безопасности, он принимался издали грозить обидчику:
— Ты сам — цыц, а то… Как подойду! — и махать кулачками.
Долгий опыт научил Мейру, что до отхода поезда никто его не тронет.
Но вот поезд трогался, а для Мейры не было ничего страшнее движущегося состава и праздного люда. С отходом поезда пропадала вся его смелость, он украдкой оставлял станцию и во всю прыть мчался домой. Только дома его ждала полная безопасность, он и старался быстрее добраться до него. А в спину ему летел страшный грохот колес, угрожающий рев локомотива, и Мейра бежал, не оглядываясь на вагоны, в которых ему ни разу в жизни не довелось проехаться, которые с лязгом проносились над тропинкой, чтобы исчезнуть вдали, сгинуть с глаз, а затем налететь снова, но совсем не с той стороны, куда унеслись, а с той, откуда прибыли, и Мейра не мог, да и не пытался разобраться, отчего так происходит. Он без оглядки мчался к дому, который находился в четырех километрах от станции, в одном из кварталов поселка, где в основном жили евреи. Дома, только дома он чувствовал себя в безопасности. Здесь, в своих четырех стенах, он не боялся ни темноты, ни открытого пространства. Стены дома надежно защищали его от жуткого, непонятного мира. Поэтому, едва начинало смеркаться, Мейру тянуло домой. Как уже говорилось, жил он в одном из кварталов поселка, в четырех километрах от станции и каждый день, за исключением субботы, утром и вечером бегом покрывал это расстояние.
Сегодня была суббота. Парни, настроенные развлечься, окружили Мейру, не давая ему пройти, а юноша в черном, стоя у автобусной остановки, невольно поглядывал на них.
— Мейра, чего это ты в субботу в город прискакал, а? — спросил кто-то.
Мейра испуганно поводил глазами:
— Ей-богом, не знаю!
— Небось, все за бабами охотится! — подхватил второй.