— Защити вас бог от смерти! — сказала Алиса.
— Мне и самому не хочется умирать.
— Но однажды, насколько мне помнится… — лукаво прищурилась Алиса.
— То время прошло.
— Однако в кого же все-таки стреляли, в тебя или в Ясона?
— Не знаю.
— Ясон не тот человек, чтобы кто-нибудь стал покушаться на его жизнь. Я уверена, что стреляли в тебя.
— Кому надо стрелять в меня? Я никому плохого не делал.
— Иногда вовсе не обязательно делать плохое, часто людей не выносят за их искренность и доброту. Но это к тебе не относится. — Алиса рассмеялась. — Это твоя собака чуть не загрызла Вахушти?
— Выходит, тот негодяй действительно был Вахушти?
— Выходит, так, — ответила Алиса.
— Поделом ему.
— Я все знаю, мне Ясон рассказал.
— Ясон?
— Да, ты же рассказывал ему, что произошло той ночью.
— Рассказал.
— А он рассказал мне. Я все знаю. Но ты все-таки не прав. Если так строго подходить к людям, то каждого второго придется затравить собаками. Вахушти — просвещенный и культурный человек, три языка знает, а ты…
— Сколько просвещенных были палачами и злодеями, — прервал ее Вамех, — некоторые по десятку языков знали, но это нисколько не оправдывает их.
— Разве плохо быть культурным?
— Хорошо, но не все культурные и образованные люди добры. Внешняя культура не имеет к добру никакого отношения.
— Не знаю, во всяком случае твой метод натравливания собак мне не нравится.
— А чем такой метод плох? — усмехнулся Вамех. — Увы, отныне он для меня заказан, бедной Муры больше нет.
— Что тут смешного? Тебе не жаль ее?
— Как не жаль? Но что изменится, если я буду хранить траурный вид? Замечательной собакой была Мура, и Ясон замечательный парень.
— Ясон ведь не собака, что ты сравниваешь его с Мурой? — Алиса притворилась рассерженной.
— Я не сравниваю. Ясон безо всяких сравнений отличный парень.
— Ты уверен в этом?
— Без недостатков никого нет. Споткнуться может каждый. Ясон — молодец.
Алиса улыбнулась, вытащила из кармана руку и взглянула на часы.
— Я побежала! — крикнула она, и ее каблуки быстро застучали по ступенькам.
Она действительно спешила, пора было делать Ясону перевязку, доктор Коция обещал в полдень еще раз осмотреть рану.
Все эти дни горожане беспокоились за Ясона. Лейла, Вахушти, заведующий клубом, местные артисты, театралы и еще много всякого народу перебывало в больнице, и каждый умолял доктора принять все меры, словно без просьб доктор Коция пустил бы лечение на самотек. Он не надеялся, что удастся сохранить руку Ясона, и поэтому считал, что раненого следует непременно отвезти в Тбилиси.
А в городе не утихали пересуды. Всех удивляло, что кто-то поднял руку на Ясона. Ясон был безобиднейшим человеком. Сколько времени живет он здесь, и никто от него громкого слова не услышал. Многие уверяли, что его ранили случайно — пуля предназначалась Вамеху. Но кто хотел убить Вамеха? Тут уже все терялись. Всех интересовали подробности, строились всевозможные противоречивые предположения, каждый считал, что его версия покушения наиболее верна. Некоторые подозревали, что Вамех беглый преступник, скрывающийся здесь от мести, и вот его, по-видимому, выследили, стреляли, но промахнулись и попали в Ясона. Если это так, будут стрелять еще. Но толком никто ничего не знал. Даже Дзуку терялся в догадках. «Кто мог стрелять?» — перебирал он в уме разных людей, но определенно никого не мог обвинить, а Вамех молчал, храня подозрения, и целыми днями, засунув руки в карманы, широким ленивым шагом мерял тихие уголки городка.
Он ждал чего-то, что неизбежно должно случиться.
14
Было за полночь, когда частый стук лошадиных копыт нарушил тишину полей. Огромная желтая луна лениво плыла над черным лесом, обходя макушки высоких деревьев. Затаившись в дуплах и норах, лесные твари ворочались и глухо вскрикивали во сне. Ночное безмолвие отнюдь не было безмолвным, дыхание огромной вселенной ощущалось в нем, и в этом дыхании улавливались звуки молчаливого и упорного столкновения разобщенных сил на грани тьмы и света. Рассеянные по полю отдельные деревца походили на разбойников, присевших на корточки и накрывшихся с головой бурками. Белесый туман выползал из лесу, стлался по низине, и земля представлялась взгляду странной и холодной, какой ее можно увидеть только во сне.
Стук лошадиных копыт вспугивал ночные тени. Бешено мчался конь по полю, и всаднику слышался свист рассекаемого воздуха. Проносились нахохлившиеся деревья, а впереди, как море, надвигалась освещенная луной низина, и наездник, крепко сидящий на неоседланном жеребце — одной рукой он вцепился в гриву, а другой размахивал прутом — всем существом отдался безудержному порыву, бесшабашной страсти бешеной скачки, которая приближала его, как он думал, к последней цели. Дорогу пересекла река, и сейчас галька дробилась под копытами умерившего бег коня. Вот конь встал. Слабый, приглушенный плеск воды наполнил безмолвие. Наездник, покачиваясь согласно с шагом коня, осторожно сводил его по спуску, глядя в темное пространство. Словно первобытным сном спала земля, не обремененная людьми.