Мушни, опершись о балконные перила, смотрел на деревню. Стройные ряды каменных домиков. Женщины с вязаньем в руках мирно беседуют. Бегают и резвятся ребятишки. Слышны их голоса.
Пора уходить, но куда он пойдет один? Тапло останется здесь до утра, дождется Шукруну. С горечью вспоминает Мушни свои недавние блаженные мысли, тоска снова наваливается на него, и, словно спасаясь от нее, он встает.
— Эх, надо идти.
— Куда? — спросила Тапло.
Мушни неопределенно повел здоровым плечом.
— Решил в милицию заявиться?
— Не знаю. Подумать надо.
— А что ты думал, когда бежал оттуда?
— Думал в Россию уехать. Там у меня друзья были, когда я в армии служил.
Мушни с удивлением заметил, что откровенен с Тапло и доверяет ей.
— Зачем в Россию? Может, тебя оправдают.
— Как же!
— А разве за побег не хуже накажут?
— Что делать? В тюрьме я не исправлюсь и ума не наберусь. Меня не переделаешь, Если бы я считал себя виноватым, другое дело…
— Значит, ты прав?
— Как тебе сказать? Для кого прав, а для кого — нет…
Мушни обнял балконный столб и медлил, словно ждал чего-то, или хотел еще поговорить.
— Где ты будешь спать? — помолчав, спросила Тапло.
— Где-нибудь устроюсь.
— Хочешь, возьми ключ от моей комнаты.
— Это где же твоя комната?
— А в финском доме. Как войдешь, налево. Там тебя никто не найдет.
Мушни сразу согласился, взял у нее ключ и положил в карман.
— Если я тебя не увижу, ключ будет в дверях, — голос его звучал холодно и равнодушно.
— Как это не увидишь?
— Все может быть. Если бы я знал дорогу, ушел бы в Кахетию пешком, — он говорил медленно, будто советуясь.
— Уж не хочешь ли ты, чтобы я тебя проводила до Кахетии? — пошутила Тапло.
Мушни засмеялся, кивнул и сбежал по лестнице. Спустившись во двор, он, неожиданно развеселившись, крикнул:
— А ты в самом деле отличная девушка! И я бы обязательно тебя похитил, будь мои дела немного получше.
Еще некоторое время он улыбался, пока не понял, что ему вовсе не весело. Он может действительно никогда больше не увидеть Тапло. От этой мысли стало горько. «Еще чего не хватало! — одернул он себя. — Какой-то незнакомой девушке уделять столько внимания. Она небось о нем сразу забыла. И, собственно говоря, почему она должна горевать о нем? Кто он ей?»
Мушни шел той же тропинкой, что и утром, не думая, куда и зачем, не думая, что будет с ним, если его арестуют. Думал только о том что, возможно, никогда больше не увидит Тапло.
8
В августе тушины начинают сеять рожь. Но пахотной земли у них очень мало, основное место в хозяйство занимает овцеводство. Весной отары перегоняют с зимних пастбищ на луга горной Тушетии и оставляют там до середины сентября. Кто летел самолетом из Телави в Омало, наверно, обращал внимание на бесчисленные белые крапинки, усеявшие зеленые склоны изборожденных ущельями гор. Эти белые крапинки и есть овцы.
Ночами столь же многочисленными крапинками звезд усеяно небо над Тушетией.
Сидит чабан у огня, закутавшись в бурку, и смотрит на молчаливые вершины, погруженные в туман. Ни малейшего шороха не улавливает его чуткое ухо. Только беззвучный ветерок играет с пламенем костра. Покой разлит вокруг, и невозможно поверить, что кто-то может мучиться бессонницей, суетиться, страдать. Сидит чабан со своими верными собаками — Басарой и Бролией — и дремлет.
А ниже пастбища, возле леса рассыпался табун. Полночь. Молодой табунщик, поставленный сторожить коней, спит. Стук копыт будит его. Он вскакивает и тотчас соображает, что воры угнали коней. Не раздумывая, садится он на своего любимого жеребца и мчится в погоню, безоружный, в одной рубахе, повинуясь первому порыву или чувству долга. Он охвачен азартом, летит сквозь тьму, только бы догнать конокрадов. Но те ждут погони и подстерегают безумца. Вот выросли как из-под земли две тени, схватили коня за уздечку. Плеть пастуха свистит в воздухе, обрушиваясь на конокрадов, но гремит выстрел, обреченно ржет раненый жеребец, вставший на дыбы, вскакивает в бессильной ярости наездник. Гремит второй выстрел, и пораженный пулей человек, надломленный, склоняется к гриве коня. У того еще достает сил, чтобы донести хозяина до стоянки. Он несется почти так же быстро, как только несся сюда, и останавливается, завидев вышедших ему навстречу пастухов. Он тяжело дышит и смотрит печальными глазами на пастбище. А потом, когда раненого, окровавленного седока снимают с седла и бегом уносят, он опускается на колени, и в миг последнего вздоха умные глаза его остаются открытыми.