— А ты что?
— Сказал, что не знаю. — Он положил нож и всем туловищем обернулся к Мушни.
— Что им от меня нужно? — спросил тот.
— Не знаю. Тебе виднее.
Мушни понял, что этот суетливый человек все знает, проникся к нему благодарностью и подумал, не спросить ли у него совета, но спрашивать не стоило, все-таки буфетчик был ему чужим. Пока Мушни размышлял, порыв к откровенности рассеялся. Даже если бы буфетчик был близким, не имело смысла открывать ему душу. Кто может разделить твое горе, почувствовать твою боль, как свою?
— Куда они пошли? — спросил Мушни.
— А ты что, не знаешь? — удивленно взглянул на него буфетчик и, встретив растерянный взгляд Мушни, помрачнел: — Ночью Квирию убили… бандиты лошадей угнали, он погнался за ними, — его убили. Все в деревню ушли. И милиционеры тоже.
10
Это было так неожиданно, что Мушни не испытал ни грусти, ни ужаса, безграничное удивление овладело им целиком. Быстрым шагом направился он к деревне, и чем ближе подходил, тем сильнее волновался. Он никак не мог представить себе, что Квирии нет в живых. Того молодого, жизнерадостного человека, с которым он совсем недавно пил вино и разговаривал за столом, больше не существовало. Перед глазами Мушни все время стояла картина, которую он, усталый и измученный, увидел с крыльца столовой: черноусый красавец объезжал коня на поле, окаймленном горами. Как смириться с мыслью, что весь мир продолжал существовать, незыблемый и неуязвимый, а Квирия не видел ни стогов сена, ни зеленых склонов, ни глубоких оврагов, ни этой тропинки, по которой спешит сейчас Мушни, ни синего чистого неба, распахнутого над землей, которое, если долго смотреть на него, иногда внушает тебе мысль, что и ты так же вечен и бессмертен. Мушни никак не мог осознать случившегося. Удивление словно душило способность мыслить. Казалось, что разум покинул его и душа осталась без опоры. Было такое ощущение, будто не на что опереться, не на что больше надеяться, все стало подобно лишенному фундамента дому, который вот-вот развалится. Как горько и обидно, что никогда больше он не увидит Квирию, что человек, которого он видел всего лишь раз, исчезнет из памяти, как сон. Но ведь могло случиться и так, что в будущем они стали бы друзьями. Где-то в глубине души он недавно еще надеялся, что Квирия выведет его на правильный путь и поможет, как однажды уже помог. Теперь это невозможно. Погасла надежда, потерялась возможность получить от жизни то тепло и ту силу, которые существовали вовне, независимо от него, но могли бы стать и его достоянием. Конечно, все это было только возможностью, но Мушни воспринимал все, как потерянную реальность. «Почему я такой невезучий? Только встретил и полюбил человека, с которым мог сойтись и подружиться, как его убили!» Сейчас ему казалось, что он действительно полюбил Квирию, хотя до его смерти он этого не сознавал.
Наконец показалась деревня. Оттуда доносились громкие вопли и причитания. Мушни остановился и огляделся. Все оставалось таким же, как вчера. Ничего не изменилось. Прибавился только женский горестный плач. Мушни оттер пот с лица и пошел к деревне, вернее — навстречу все усиливающемуся плачу, который убедил его в смерти Квирии. И глубокая, искренняя скорбь охватила его, оттеснив собственные волнения и заботы. Все показалось ему мелким, незначительным, — прибытие милиционеров, его страхи, возникшее вчера чувство к Тапло…
Он прибавил шагу и вошел в деревню.
Деревня казалась безлюдной, Мушни никого не встретил по пути к дому Квирии. Леденящий крик словно вонзился в него, и он задрожал, трудно было заставить себя войти во двор. Собравшиеся там люди подтверждали суровую правду случившегося. Мушни вошел, охваченный сильнейшим волнением, и приблизился к покойнику, лежавшему посреди двора на тахте и окруженному женщинами. Он посмотрел на бледное, как миткаль, лицо Квирии, безучастное, равнодушное ко всему. Квирия не слышал причитаний, не видел, как плачут склонившиеся над ним женщины. На груди его лежал обнаженный кинжал, указывающий на смерть от раны, у изголовья на белой шерсти стояла бутылка с водкой и лежал кусок каменной соли. Мушни глядел на Квирию и удивлялся этому внезапному, невероятному и тем не менее — раньше или позже неизбежному — превращению. Потом он поискал глазами бабушку Квирии. Та стояла с застывшим лицом, уставясь на единственного внука. У Мушни сжалось сердце от боли, но он понял, что эту боль вызвала в нем старушка, а не белое лицо ко всему равнодушного Квирии. Слезы сдавили ему горло, и он поднял голову. Над селом плавало круглое белое облако, такое одинокое и беззащитное в бескрайнем синем небе. «Ничто не прочно, ничто не надежно», — подумал Мушни.